"Огонь должен жечь"
Пока меня не было, она переставила мебель на кухне. Раньше я не любил эти её перестановки, но сейчас я понимаю, что это шанс на разнообразие в жизни, но когда-нибудь она реально переставит всю мебель в новый дом, я клянусь. Причем я не удивлюсь, если этот дом будет в Питере, куда она так хочет попасть.
В левом ухе через белый провод пианино
Я уже снял пуховик и мимо печки вышел в бардак комнаты, заметив, что "уже никто" уже не лежит возле печки.
Хорошую музыку не надо понимать - хорошая музыка сама тебя поймёт
Лу Рид
"Just a perfect day"
Чуть медленно прямо в парк
Мы тем летом не теми путями идём.
От всех летних дней
Шеи бледные, как мазут.
Беседка,
Редбул и вдруг
Снег с дождём
Один
Час
Я мёрз, как зверь.
Зачем я с ней не уйду?
Но мне кайфово здесь
Пусть хоть ливень и потоп,
Пусть дрожим, но не уйдём.
"Пусть дрожим, но не уйдём" - девиз всех, кто живёт в таких морозных местах, как мои ебеня. Обычно сюда отправляли поэтов, бунтарей и косячников, а я - всё вместе - здесь с рождения за неизвестное преступление.
Уже раздетый и вновь накинувший шорты, я крикнулспросил у мамы, нужно ли ещё что-нибудь делать дома.
Не нужно, только дров занести. Вот и славно.
Иван Иваныч не взял трубку, а Худой сказал, что я дурак в -35 идти гулять, но согласился.
Снова облачение в рыцарское боевое. Подштанники, футболка, свитер, теплые джинсы - "Привычный порядок вещей".
Носки я и не снимал со ступней с налетом пота.
Дровяник - это домик для дров:для маленьких рубленных сосен, берёз и иного. Он стоит по пути в телефонную будку туалета и в будку свободовольного пса. Этого шерстяного куска доброты и энергии всегда бесит цепь, он пытается ее разгрызть, орёт и бьёт лапами. Надо было назвать его Летов или Че, но назвали Малыш. Хуя себе Малыш, конечно, но сейчас не об этом, а о тяжёлой охапке рубленного всякого на моих предплечьях, о опилках на старой куртке, о морозе, что все меньше и меньше щиплет еблет. О двери, печи и до свидания, мама, я скоро, наверное, вернусь.
За калиткой до сих пор кедровая психодешишка. Туман медленно, уцепившись за край своей белой юбки, обнажал ножку улицы. Аккуратную, бледную, приятную на ощупь, своими босыми пальцами тупика почти касаясь моих ботинок под цвет пуховика, напрашиваясь на поцелуи. Перекресток - колено. И, когда самая аппетитная часть ноги была оголена, взгляд упёрся в темный цензурный прямоугольник леса, стоявшего ровным забором в детстве и продолжавшим стоять до сих пор. Я ещё много раз процелую эту улицу от пальцев меня и до края. Проклятие. Справа от выхода с дома кривой переулок со стабильно стремящимся упасть соседским забором. Он нависает, как скала над Танталом, а я, как Одиссей, иду вдоль этой Сциллы, ведь каждый из нас Одиссей, ведь все дороги ведут в дом.
Снег чистый, как душа человека, не целующего шлюху, которую он ебёт, потому что поцелуй - это измена.
Небо голубое, как человек, бросивший эту бутылку от пива.
Настроение серое.
Многотоптанный путь до Худого.
Тёмный апрельский вечер, низкий, совсем гробовой потолок и кровать нежная, как ее нога и, надеюсь, как мои губы с языком.
Если быть слишком сентиментальным, слёзы замёрзнут, ресницы слипнутся, глаза треснут, а потом выкладывай "вечность".
Но ведь красивая, хоть и не так же как Лиза. Охуеть какая красивая, клянусь богом. Волосы светло-русые, как тот магазин на перекрёстке; с корнями тёмными, как этот дом; с двустволкой глаз немного узких, с губами, лифчика не носит. Мне тогда казалось, что она, как её волосы. То есть истоки тёмные, а дальше свет и кайф. Ошибся. Везде темно - она всего лишь хорошо умеет прятать. Не Сонечка, ни разу, а я не Родион. Тварь то тварью - оба хороши, ее бы придушил, но почему-то люблю.
"Я тебя жду
Я с тобой сплю
Я тебя боюсь,
Я тебя люблю"
Мороз грызает щёки. Подбородок я прячу за воротник вместе с губами и выдыхаю туда пар, в попытке добавить тепла. Несколько раз повторил и подбородок уже слегка влажный. Вытираю его перчаткой.
Мимо магазина всегда мысли не очень, но я повернул и увидел вдали застывший белый шум другого края леса, а в нем плывёт и тонет флотилья крыш. Дорога наклонилась вниз, а я иду, глазами обзирая крыши и машину и оставляя продолжение пути до Иван Иваныча позади. Видно трёхэтажный небоскрёб второй школы на другом берегу и слева вдалеке, как шпажка в канапэхе, три сотовые вышки. Ещё перекресток, знак главной дороги, мусорный бак цвета ёлочной хвои. Если направо, то одноклассница, которая отводила бухать на последний звонок.