Я села на подоконник болтая своими гладкими ногами.
Пустырь двора и соседний дом успокоили меня прохладой. Яркое, несмотря на поздний час, небо взбодрило. Полотенце мешало. Хотелось его скинуть и идти прямо так, выйти на выезд из города, пусть меня собьёт охуевший от моей красоты дальнобой. Чего стесняться в конце концов? Греки считали голое женское тело самым красивым. Мне так Руся говорил, а Худой и Ваня подтверждали. Но изнасилованной мне быть неохота. Хотя у нас просто людей ночью не встретишь, а тут насильник, ага.
Облака паутинились близко к горизонту. Мимо окна всё-таки кто-то шёл качающейся походкой.
-Здравствуйте, - прикрикнула я.
-Здраствуй, -кивнул перегором мужик. Руки у него убиты работой, лицо алкоголем, но глаза были чистыми, очень красивыми и живыми, как звёзды, -У тебя сигаретки, -он поднес пальцы к губам, - не найдется?
-Не, не курю.
-А, всё, не надо, тут кто-то выронил. Целая даже. А огонь-то есть?
-Сейчас, подождите.
-Я подожду, - хлопал он себя по карманам, -Не, не поднимайся, я у себя нашел уже.
И он трясущимися руками, закрывая зажигалку от несуществующего ветра, освещая оранжевым огоньком закрытые глаза с умиротворенными ресницами, сделал затяжку.
-А ты чего здесь сидишь?
-Просто так
-Ну ладно. Я пойду, спасибо тебе большое.
-Да не за что
-Как это не за что? Всегда есть за что. За красивые глазки к примеру. Хех.
И ушёл.
А пейзаж мне надоел, и я аккуратно закинула ноги на подоконник и вернулась обратно в кухню. Весёлый мужчина. Пойти спать может?
И я прошла мимо ванной двери, выключила в ней свет, прошла мимо прихожей и легла на свежую постель, почти моментально уснув, чтобы набраться сил перед новым днём, полным новых знакомств и захватывающих впечатлений.
Ага, щас же.
Я зашла в ванную, где вода уже стала совсем холодной, сняла полотенце и повесила его на крючок. Прошагала по холодному ленолиуму до шкафа, скрипнула его дверкой, достала и надела трусы, серую футболку, шорты. Симпатичная одежда. А потом я вернулась обратно в ванную, выдернула пробку и вода водоворотом (тафтология. Похуй) начала убегать. И всё-таки в пизду. Сколько раз я уже резала себя? А вот, посмотрите на руки, здесь, как на годичных кольцах, видно все попытки. А вот ещё ляшки мои в коротких шортах, которые тоже все использованы, как эти. А толку?
Я каждый раз делаю себе больно, каждый раз плачу, каждый раз ненавижу себя из-за бабы, а толку, блять?
Рука резко открыла горячий кран и подставилась под тугую шумную струю. С меня будто живьём сдирали кожу. Слезы проступили, зубы сжались, рука продолжала гореть. Я сдалась и вытащила, а водоворот оставался. Я вновь заткнула слив, куда ещё не вся вода успела забежать и, перевесившись через край, упала в воду, ударившись жопой. К этой боли прибавлялась жара воды. Лезвие лежало на стиральной машинке и с ужасом наблюдало за мной. Если б у него был рот, оно бы орало, как резанное, когда я в очередной раз приближала ее к венам. На этой раз наверняка, на этот раз вдоль.
"И ты однажды сам себя заебал"
Футболка прилипла к телу, но сейчас не об этом. Я прислонила лезвие к предплечью и остановилась. Кран продолжал шуметь. Ноги продолжали гореть. Лицо выражало страх.
"Перемен. Требуют наши сердца"
Мясо раступалось от сильной, как звёзды, боли, выливаясь алою кровью. И в этой боли вместились все ожоги, все душевные травмы, все случайные и специальные порезы, все ссоры, все избитые стены, все слёзы, все панические атаки, вся ненависть к себе, вся ненависть к вокруг, все обидные слова мамы, все ее ебланские поступки, всё ее кривое воспитание, вся ее боль от родов, все наказания, все маты к отцу, которого не знаю, весь лёгочный дым, всё вино, все рвотные позывы, вся ревность, все расставания, весь жгучий с горя алкоголь, все похмельные синдромы, все "пошёл нахуй" и все "сам пошёл", вся бессильная злоба, всё "скучать по тому, чего не было", вся "Любовь земная - это когда безумно ебёшься на лестничной, ебёшься даже во время месячных, расшатывая за кроватью кровать", всё "оторви меня и выбрось, я не нужен",