-Я в магазин хочу зайти по дороге, - пояснил Худой преждевременный выход из автобуса.
-А тебе принципиально в супермаркет ходить? - отвел я взгляд от жёлтого дома.
-В павильонах нет вина, которое я пью.
-А. Тыж эстет.
-Ой кто бы сука говорил, -сказал он без знаков препинания и снова наступил приступ тишины. Я то могу по сторонам поглядеть, поискать красивых и не очень девушек среди прохожих, повосхищаться зеленью летних дней, попомирать от жары, снова бьющей по мозгам, а Худой не может, поэтому снова нервно звякает мешком.
-У меня футболка скоро сгниет от пота, - сказал он, заворачивая в сторону вместе с тротуаром.
-Так, конечно, тыж чехол несёшь.
-А ты порожняком идёшь, как последний тунеядец.
-А кто на Ленина орал, что он бездельник? Человек - вождь мирового пролетариата, в его честь улицу с общепитом назвали, а ты гитару нести не хошь.
-Я не коммунист - я держатель капитала, - сказал он, показав мешочек.
-Капитал, вообще-то, не надо держать - его надо инвестировать.
-Вот я и сынвестирую в хороший вечер с винищем.
-Ты индивидуалист! - нарочито нелепо и громко сказал я, и мы встали на пешеходном переходе, который вскоре зажёгся зелёным. Мы перешли, всё ближе подходя к супермаркету, возле которого шёл мужчина, евший эскимо в фольге, и стояло два велосипеда, которые охранял пиздюк лет тринадцати.
Мы зашли в прохладное помещение магазина, в котором ездили тележки, ходили набитые корзины и вещи, просто взятые в руки.
Игнорируя все продукты на витринах, Худой направился к алкоголю, а я пошёл за ним, наслаждаясь прохладой, источаемой холодильниками. У стенда с вином он простоял недолго. Не найдя свой любимый сорт, он отошёл от витрины, чтоб взять из холодильника две бутылки пива, которые он приложил к уставшему от жары лицу.
-Эта бадяга только в детских магазинах не продаётся, и то не факт, - возмущался я, - Ты ж эстет, только особый сорт вина пьёшь.
-Главное не жидкость, а состояние души, - сфилосовствовал он и мы пошли к кассе, у которой стояла толпа в виде двух человек.
Толпой этот дуэт являлся, потому что первый был из числа людей, которые, видимо, получают зарплату раз в год и поэтому спешат накупить максимальное количество продуктов, чтоб не сдохнуть от голода до следующего лета. Не знаю, как пикающая кассирша ещё не заебалась пробивать продукты с бесконечного, будто заводского, конвейера.
Второй же держал только батон и пачку чая, но был, так сказать, обширным человеком. (Высоким и массивным то бишь). Самым выделяющимся элементом его одежды было потное пятно на чуть мятой серой рубашке, напоминавшее плотную тучу на пасмурном небе, говорящую, что лучше быстрее идти домой, чтоб ливень тебя не избил тугими кнутами дождинок. При всем этом рубашка была аккуратно заправленна в брюки.
И вот, наконец, пиканье стихло и первый отдал кассирше несколько синих купюр, которых ему, слава богу, хватило. Обширный подошёл к кассе и сразу протянул заранее отсчитанное количество денег.
Пришла наша очередь.
Точнее очередь Худого.
Касса пикнула. Худой отсчитал деньги из слегка худеюшего мешочка. Пакет не надо. Карты нет. До свидания.
Когда мы вышли на улицу, я осознал, что стало жарче. Может я отвык от жары, пока был в магазине, может прохожие надышали - я не знаю, но это как-то не по-человечески вот так поступать с людьми, которые верили, что хотя бы под вечер станет легче жить.
Мы пошли к дому.
Всем своим внешним видом Худой жалел, что у него только одна вредная привычка - пить. Если б он был ещё и курящим, он смог бы открыть пиво зажигалкой и освежиться, но нет. Ему приходилось искать взглядом что-нибудь, что могло бы заменить открывашку, а мне приходилось завидовать, что я даже не пью.
Подходящий предмет попался через метров двести. Это была лавочка возле соседней пятиэтажки, но Худой ей не воспользовался. Решил дотерпеть, видимо. Или понял, что пиво уже нагрелось от солнца и от его щек, к которым он по прежнему прижимал бутылки.
И вот мы у нашего подъезда. Сегодня даже бабушки на лавочке не сидят.
Чип к домофону. Дверь открыта. Первый этаж. Наша квартира. Финальный рывок.
Мы дома.
В чужой, но ставшей родной однушке, в которой мы бесплатно поселились из-за дружбы Худого с хозяйкой-ровесницей, встречающей нас ароматом кофе из её кружки и своей милой улыбкой. Мы же с слегка виноватым видом отвечаем запахом обуви и носков, тут же снятых мной и кинутых в стирку по пути на кухню, в углу которой лежало свёрнутое постельное, на котором я сплю, если ночую здесь. Я пока ещё ни разу не ночевал не здесь, но это "если" оставлю - так солидней.
На кухню зашла хозяйка с двумя бутылками и, поставив их в холодильник, ушла обратно. За ней зашёл Худой.