— Татьяну Георгиевну? — встрепенувшись, переспрашивает Николай Сергеевич, тем самым выигрывая время, чтобы хоть немного унять волнение. — Пять лет назад. В школе номер двадцать восемь, куда меня пригласили рассказать учащимся о развитии у нас астрономии. Точнее сказать, заявка из школы в обсерваторию поступила, а уж там... мне поручили. У меня как раз статья была опубликована о наблюдении еще в мае тысяча семьсот шестьдесят девятого года учителем Казанской гимназии прохождения Венеры по диску Солнца.
— Помню, помню, в московском выпуске «Историко-астрономических исследований». Примечательный материал.
— Так вот, стало быть, я и рассказал о Комове, о его первой в нашем городе астрономической обсерватории. Вопросов много было: где? В каком месте города? Какая? Потом о Литтрове рассказал, о Симонове...
— Это ясно...
— А Таню... А Татьяну Георгиевну я встретил после своей лекции в коридоре школы. Она, выяснилось, математику там у них вела.
— Вела?
— Да, а сейчас не знаю.
— И сейчас ведет. Всю ту же математику, все в той же школе. У всякого своя чаша... Это ты верно заметил.
Николай Сергеевич молчит. Смолкает и Семен Васильевич. Каждый погружен в «свою чашу». Трещит-гудит печь, пляшет в ней и на наших лицах пламя.
— Ты знаешь сумасшедшего математика Жданова? — прерывает молчание Семен Васильевич.
— Знаю, — отзывается Николай Сергеевич.
— Кто он?
— Сумасшедший математик Жданов.
— Знаю, что сумасшедший. Кто он у вас в университете?
— Старший преподаватель.
— Он обезумел... от Тани, — понизив голос и озираясь на дочь, произносит Семен Васильевич. Но Юлька не слушает его. Она шепчет что-то Шаиху на ухо и хихикает.
— Не может быть, — говорит ровно Николай Сергеевич.
— Почему?
— Так как у него нет ума.
— Ты изменился, Николай.
— Годы всех меняют. И ты вон уже не вороной, и я пегий.
— Я не о внешности. — Семен Васильевич барабанит ногтями по подлокотнику кресла. — Острить научился.
Николай Сергеевич вздыхает, останавливается взглядом на пламени в печи.
— Жданов предложение ей сделал, — почти шепотом произносит профессор.
— Ну что ж, дай-то бог, как говорится, счастья ей, — без промедления отвечает Николай Сергеевич и оживляется: — Читал статью Агреста «Космонавты древности»? За этот год «На суше и на море».
— За прошлый.
— Ах да, уже шестьдесят второй пошел. Любопытная статья, надо сказать. Принципиально нового в ней ничего нет, но сам факт бесстрашной публикации гипотезы отраден. — Николай Сергеевич устремляется к стеллажу, выхватывает из тесного коленкорового строя толстую, темно-синюю книгу. — Вот!
Семен Васильевич берет ее, снимает очки, листает.
— Дашь почитать?
— Конечно. За статьей два научно-фантастических рассказа. Обрати внимание.
Профессор отыскивает рассказы, говорит свое «ага» и задает вопрос совсем из другой оперы, но в характере того общего дерганого разговора, который обыкновенно ведут два давно не видевших друг друга человека:
— Отец так и не вернулся после того?..
— Не вернулся, — бесстрастно вторит ему Николай Сергеевич. — Вещи только вернулись. В тридцать восьмом. Посылкой. В фанерном ящике с письмом в нем. Но ни обратного адреса, ни адресата.
— Друзья, значит. А что в письме?
— Констатация гибели.
— И место захоронения?
— Нет. Только почтовый штемпель Караганды. Но и на том спасибо.
— Ему же Трудовая крестьянская партия, я слышал, инкриминировалась...
— Ни в какой он партии не состоял, Сема. А выступал сам от себя лично. Бывая на селе при сельхоззаготовках, пытался доказать, что середняк — не кулак, что крестьянин с двумя коровами и лошадью раскулачиванию не подлежит.
— В тот год весь Наркомзем взяли, — взмахивает ухоженными ногтями на крепких пальцах Семен Васильевич. — Но меняются времена. Должны пересмотреть место крестьянской оппозиции в истории развития страны. И промпартии, и Союзного бюро РСДРП...
— Пересмотрят и вернут отца.
— Ну уж, Николай, не будь ребенком. Уж скоро нам самим в ночь погружаться, а ты родителя своего воскресить хочешь.
Из бессвязной беседы я мало что понимаю, но запоминаю. Автоматически. Как магнитофон, все подряд— и нужное, и ненужное. Вчерашнее вот не помню, а тогдашнее... Удивительное устройство память!
— Пора мне, — шепчет Юлька.
— Посидим еще, — уговаривает Шаих. — Отец же здесь.
— Пусть... А мне пора. — И в полный голос: — Чаю напились, согрелись. Большое спасибо, Николай Сергеевич, за гостеприимство.
Николай Сергеевич не знаю, чему извиняется и, многажды кланяясь, провожает нас до двери. Семен Васильевич кричит вслед дочери: