А рядышком — вот же он, страж законности! — как ни в чем не бывало в белоснежной гимнастерке милиционер.
— Товарищ постовой! — Николай схватил милиционера за рукав. — Что ж вы смотрите?
Тот недовольно отстранился:
— Гулял б ты отсюдова, студент!
Почему-то милиционер назвал его студентом...
— Как — гулял? Ведь памятник свергают, народное достояние!
— Народ свергает, наро-о-од, понял?
Два каната туго перехватили памятник крест-накрест через грудь, третий затянулся на шее. Последние примерки-прикидки сделал оратор в кургузом пиджачке и соскочил с пьедестала.
— Взяли!
— Раз-два, — подхватили в толпе.
— И-их, дубинушка, ухнем! — выкрикнул кто-то.
Три людских роя облепили три каната, натянули его до скрипа на бронзовом теле изваяния, до струнной, стальной упругости.
— Одумайтесь, что вы делаете? Люди! — Не понимая происходящего, негодуя на умом непостижимую нелепость развернувшегося на глазах действа, Николай бросился к срединной куче народа, которая заарканила бронзового поэта за шею. — Стойте! Это ж в-великий р-российский поэт, это ж отец всех поэтов наших, земляк наш! И вы, боже ж мой, не его рушите, а историю, историю ломаете! — Николай взмахнул портфельчиком и врезался в стену по-бурлацки надежно упершейся ногами-распорками в землю толпы. — Товарищи...
Встречный нокаутирующий удар откинул его к подножию постамента.
Это оратор изловчился. Со словами:
— Защитнички объявились, радетели екатеринского холуя, твою мать! — И двинул кулаком снизу вверх, срезал длинного и неуклюжего. — Вот, когда вся шушера выползает. На изломе, на изломе...
Откуда собрались в поверженном, сухом теле силы, но Николай встал и опять двинулся на живую стену, пронизанную пароходным канатом.
Несколько человек крикнули наперебой из толпы: «Куда милиция смотрит!» И тот самый милиционер в белой гимнастерке, который ничего дурного окрест себя не видел, когда к нему обращался Николай, и мгновенно прозревший, когда к нему обратились массы, схватил нарушителя порядка и повлек из садика. Тут же подоспел еще один в белоснежной гимнастерке. В глазах рябило, Николай плохо соображал, что произошло, куда его ведут, с какой целью. Сияло солнце, на небе ни облачка. А за спиной нарастал прибоем гвалт. В апогее многоголосого дружного рева раздался подобный стону скрежет, за которым последовал страшный грохот. Так врезается металл в камень, так падает что-то очень большое и тяжелое.
Николай больше ничего не помнил.
Очнулся он там, где никогда не был — в тюрьме.
Не в тюрьме, конечно, как ему показалось сперва, но все равно под стражей.
Когда очнулся, его спросили: «Очнулся?» Услышав положительный ответ, велели подписать какие-то бумаги, отвечать на какие-то странные вопросы: верит ли он в бога и в какого? как относится к развитию машиностроения и металлообработки в стране? кто ему помог додуматься на демонстративное выступление? не пользовался ли он услугами психиатров и соответствующей больницы? Опять ставил свои подписи под какими-то неразборчивыми письменами. Сознание поминутно туманилось и грозило вновь покинуть голову.
Вечером бестолкового задержанного выпустили, посоветовав наутро не в университет, не в обсерваторию идти, а прямиком и непременно в психбольницу.
Завидев сына, больная мать ахнула и тихо заплакала. Выбежал из кабинета отец:
— Что с тобою? Кто тебя избил?
— Почему, папа, ты сделал такой вывод? — попытался скрасить положение Николай.
— Да ты на себя в зеркало взгляни!
— И что там, в зеркале?
Николай подошел к трюмо. Со стекла на него глянуло взъерошенное, чумазое, с потеком запекшейся крови у рта. чужое изможденное лицо. Николай поспешил удалиться с родительских глаз. Как он не подумал! Следовало прежде умыться, привести себя в порядок, а уж потом появляться.
Родители ждали объяснений. Николай рассказал все, как было. Он никогда и ничего от родителей не утаивал.
С матерью стало плохо. Отец сделал инъекцию (отец был не только главой семьи, но и главным ее лекарем) и, когда матушка неожиданно быстро уснула, мужчины тихонько оставили ее, вышли на террасу, которую вся семья почему-то упорно называла балконом!
День погас, небо от края и до края словно бы зашторилось необъятной чернильной занавесью с неправдоподобно ярко выведенными на ней звездами и луной. Ходил легкий ветерок, но в воздухе все еще колебались клочья дневного зноя и густо пахло липовым цветом.
— Не дошел, значит, до университета... — сказал отец.
— Не дошел, — сказал Николай.
— А статья срочная как же?
— Потерял. Вместе с портфелем.