Когда он вернулся, Боткин уже сидел на кровати. Соловей понуро стоял у стола.
— Ишь ты! — сердито выговаривал Боткин. — Хотел, чтобы я прежде его убрался! Не выйдет! — и пригрозил Соловью черно-багровым указательным пальцем.
— Что? — оторопело спросил Олег. — Что случилось?
— Приступ был у него, — объяснил Соловей. — Газы подперли.
— А теперь все в порядке, — весело заключил Боткин. — А он: «Не зазря», «Не зазря»…
Олег устало сел на пол прямо у двери и закрыл руками лицо.
— А ты чего мокрый? — поинтересовался Боткин. — Чего там?
— Есть, братцы. Есть подъем! Больше метра — вон как я выкупался!
— Живсырье ты мой родненький! — Боткин, как был, босой, прошлепал к двери, опустился на колени и, обняв Олега, ткнулся ему в плечо. Соловей пошел посмотреть окно, в котором, кроме отражения керосинового огня, ничего не было видно. Потом Коля поднялся.
— Братцы! — он натурально рыдал и не пытался скрыть этого. — Братцы! Ведь получилось же, получилось!
Соловей хмуро одернул его:
— Неча тут, готовь завтрак!
— Какой разговор?! — вскинулся Боткин, широко распахнув руки. — Сделаем!
Чай пили на улице. Вынесли стол, скамьи, самовар, праздничную посуду. Всходило солнце, в низине, над гладью новорожденного водохранилища, плыл туман.
— Теперь здесь чайки поселятся, альбатросы, — мечтательно произнес Боткин. — Буревестники прилетят.
— Хорошо, — сказал Соловей. — Когда-нибудь всем людям будет вот так хорошо.
Олег кивнул, но Боткин возразил:
— Не будет. Потому как кончатся однажды раздолбаи вроде тутошнего директора, и не с кем воевать будет — тоска!
— А если не кончатся? — усмехнулся Олег.
— Тогда изведут они всякую жизнь к чертовой матери.
— Хорошо! — повторил Соловей, не внимая. — Настанет время, и в болотах болота окажутся, где был лес — лес вырастет, а на поля придут крестьяне с плугами.
— Блаженный, — покачал круглой головой Боткин.
— И не надо будет ручьи перегораживать, — вставил Олег.
— А ручьи вновь станут реками, — продолжал Соловей, — и потекут туда, куда текли.
— Блаженный, — утвердился во мнении Боткин.
Вдруг долетело из-за реки бормотанье мотора, и вскоре у брода возникли два «уазика»: один — зеленый, другой — милицейский, желтый. Люди высыпали на берег, ходили туда-сюда, размахивали руками.
— Все, мужики, — сказал Боткин. — Все, отмечтались.
Не глядя друг другу в глаза и не говоря ни единого слова, Олег с Боткиным собрались и отправились к броду. Соловей по-прежнему сидел за столом и пил чай.
— И я б с вами пошел, — повинился Иван, — да хозяйство: зайцы, пасека…
— Тебе хорошо, — вздохнул Боткин. — Ты человек лесной.
— Дак и вы, — Соловей поднял острые плечи, — вы тоже… люди.
Не дослушав, Боткин махнул рукой и покатился к реке. Олег зашагал следом. Постояли у бывшего брода, покумекали, как форсировать. Олег начал уже было раздеваться, но тут Коля сказал: «А, черт с ним со всем!» — и бухнулся в воду. Намокнув по грудь, они выбрались и остановились перед незнакомым мужчиной в маленькой шляпе, которому Филимон Квасов что-то тихим голосом объяснял, указывая на тот берег.
Олег с Боткиным поздоровались, но незнакомец, стоявший в двух шагах, словно бы и не слышал. Правда, милиционер подмигнул. Но что это могло означать — неведомо.
Так ждали мужики, потупив головы, стекала и стекала с них вода, а председатель, наклонившись к шляпе, продолжал что-то шептать. И вдруг незнакомец воскликнул: «Здравствуйте!»
Олег отшатнулся, а Боткин подпрыгнул даже.
— Здравствуйте, — испуганным хрипом поздоровались мужики еще раз. Милиционер вновь подмигнул, и вновь — непонятно: с угрозой или же ободряя.
Внезапно незнакомец и Филимон развернулись и, не простившись, пошли к машинам. Боткин качнулся следом, но Олег придержал: «Команды не было». Машины поурчали и исчезли в лесу.
— Де-ла-а! — опешил Боткин.
— Опять одежку сушить, елки зеленые! — расстроился заготовитель. — Только после ночи просохла — и опя-ать!
И тут они друг на друга взглянули: Боткин был багровей обычного, Олеговы родинки сползлись к переносице. Члены Достославного общества страдальчески покачали головами и вдруг расхохотались до слез. Потом, вздрагивая в затихающем приступе, форсировали реку обратно.
— Братцы! — донеслось. — Братцы! — На том берегу стоял Филимон Квасов. — Братцы, подождите, я с вами! Перенесите меня, а то вы уж все равно мокрые…
— А шел бы ты! — отмахнулся от него Боткин.
— Да подождите вы! Собаки наши нашлись — они, оказывается, с гончими убежали и теперь, значит, на свалке живут. Да подождите!