Но в продавщице еще кипела обида.
— А! — махнул рукой Анчуков и, достав из кармана плаща тряпочку, развернул, вынул перстень. — Гляди!
— Ну и что? — скривив губы, она возвратила перстень. — Дешевка. Тридцать рублей.
— Скажешь тоже! Тридцать рублей! — Он аккуратно завернул перстень в тряпочку.
— А рубины и александриты у нас есть. Вот, пожалуйста.
— Стекло.
— Как стекло? — не поняла продавщица.
— Так. Искусственные, мертвые.
— Ну, не знаю, что вам еще нужно, — брезгливо дернула плечиками. — И яшма у нас есть — вон булавки для галстука.
— Метро «Краснопресненская», — махнул рукой Анчуков.
— Чего?
— В Москве бывала?
— Ну.
— Такой, с позволения, «яшмой» в метро стены выкладывают. Более она ни на что не годится.
— Много о себе понимаете, — буркнула продавщица, — а у самого, поди, и денег-то нет колечко купить.
— Куда мне! Тут к каждому камешку — кило золота.
— Не чета вашему.
— Это уж само собой, — усмехнулся Гришуха. — Ну ладно, пойду попытаю счастья. — И, подмигнув продавщице, прошел в комнатенку с надписью: «Скупка ювелирных изделий у населения».
За столом, склонившись над бумагами, сидел старик.
— Здрасьте, Василь Михалыч!
Старик, не поднимая головы, посмотрел над очками:
— Анчуков? Давно тебя не было. Проходи, садись. Что пожаловал?
Присев к столу, Гришуха вновь развернул свою тряпочку и положил на бумаги перстень.
Это был серебряный перстень тонкой и красивой работы с большим аметистом, темно-фиолетовым, «кровяным», какие некогда добывали на Урале.
— Вещь! — не удержался старик и, взяв перстенек двумя пальцами, принялся поворачивать его так и эдак, собирая в камне свет из окошка.
Свет был сейчас мрачноват и холоден, и камень молчал, затаившись в непроницаемой черноте.
Старик встал, подошел к окну, поднял перстень, и аметист неохотно открыл глубину.
— Эх, солнышка бы! — вздохнул старик.
— Да просто денек был бы посветлее, а если солнышко — то за тучкой, чтоб не прямой свет.
— Ну это конечно, чтоб не прямой, — с пониманием согласился старик, — да что тут будешь делать! — прошел к двери, щелкнул выключателем, — лампа вспыхнула, вернулся к столу и поднял перстень.
Гришуха поморщился, предчувствуя боль, и глянул на камень: попав под прямой свет, аметист полыхнул и, отбиваясь от электричества, яростно выплеснулся кровавым сиянием. Гришуха даже глаза закрыл, но и под веками все было кроваво-красным.
Старик, не выдержав зрелища, положил перстень на стол.
— Да, брат, — только и сказал он. А камень, лежавший теперь боком к свету, несколько успокоился, поостыл, сделался темно-лиловым, и лишь в глубине его горели кровавые искорки.
— Да-а, — шепотом добавил Василий Михайлович, — сильная вещь.
— Вот, — пробурчал Гришуха, — а продавщица тридцатник предложила.
— Ну, это она по молодости. — И, глядя на перстень и что-то про себя думая, старик вдруг спросил: — А ты как вообще-то живешь?
— Все так же.
— Все этим… сторожем работаешь?
— Да, — усмехнулся Гришуха, — ночным дежурным по маслозаводу.
— Денег, поди, не хватает?
Гришуха пожал плечами.
— Ну и как перебиваешься?
— Так и перебиваюсь.
— Ну, а огород там, сад?
— Некогда. Все время гроблю на это дело, — ткнул пальцем в перстень.
— М-да. А жена не ворчит?
— Ворчит, — Гришуха вздохнул, — еще как ворчит. Все ж ребятишек двое.
— М-да. А чего ж так мало продукции выдаешь? — улыбнулся старик. — Раз в год и приносишь по камешку.
— Дак дело такое! Пока… придумаешь перстенек, да пока сработаешь, да с тыщу раз переделаешь, чтобы самое то получилось…
— Это конечно, — согласился старик. — Перстенечек твой — загляденье. И скань тут есть, и чернение, и чеканка! Сказочная работа… И все-таки в год по камешку — не проживешь. Надо, брат, посерьезней работать, — осторожно заметил старик.
— Что это вы имеете в виду? — не понял Гришуха.
— Да ничего, — смял старик разговор, — так…
— Василь Михалыч, что вы все темните?
— Экой нетерпеливый! Молодой еще, значит… Ладно: триста пятьдесят. Но столько — не дам.
— Давайте триста.
— И триста не дам. Покупателей нет. Могу дать только сотню.
— Ну что вы, Василь Михалыч, вы ж понимаете…
— Я понимаю, но и ты пойми… Есть, правда, один вариант, — старик, прищурившись, посмотрел на Гришуху, — ежели ты свое клеймишко на другое заменишь…
— На какое — другое?
— Ну, скажем, на отцовское или какого-нибудь еще старого мастера, — подберем!