— Так вот: почему бабы хужей нас летают?
— Ну!
— Взаимопонимания нет! Они ведь и промежду собой грызутся, и с машиной то же самое получается! — победно заключил штурман. — Мозгуй, Вася, пока молодой. Пригодится. А то, вижу, нет у тебя никакой серьезности.
Штурман вернулся в самолет, сказал что-то попавшемуся механику и прошел в кабину, к Савину.
— Может, заскочим?
— В международный?
— Конечно! Коньячку, грамм хоть по сто, да и позавтракать.
— Можно. Как там, плащ надевать?
— Ага, прохладно.
Порт просыпался. Погасли посадочные огни, загудел где-то топливозаправщик. Вдоль стоянки международного к красавице «Каравелле» катился голубой автомобиль техобслуживания.
В таможне собирались первые пассажиры, и какой-то провожающий, дурачась, помогал пограничнику:
— Этого пропусти. И этих двоих тоже… А этого не пускай! Не пускай, говорю! Куда ж он с такой рожей? За границу?!
Пограничник хмурился, сдерживая улыбку, и «помощника» не прогонял: помеха была невелика, а в суровой работе все же развлечение.
Вежливо козырнув, прошли два пилота «Эр Франс».
— Знакомые? — спросил штурман.
— Нет, видят, что мы устали…
Из аэропорта Савин погнал на такси в управление, где утверждались новые графики, сметы, планы, и провел там весь день. Потом поехал домой отсыпаться.
Жил он в коммунальной квартире на Новослободской. Здесь пахло детством, а в ванной цинковыми гробами висели три теперь уже никому не нужных корыта: инженер Люся купила стиральную машину, мать Савина умерла, а Петрович, после того как ушла жена, сдавал белье в прачечную.
Была пятница, и Петрович отмечал ее на кухне.
— Ну, как всегда? — спросил Савин.
— А ты не сердись. Маненечко ведь, ну… Ведь, ежели подумать, так для того и живем…
— Философ, однако.
— Будешь?
— Ну тебя.
— Полстаканчика!
— Устал. Таня звонила?
— Звонила. Сегодня… Или вчера? Не помню. Велела на дачу…
Утром таксист отвез Савина к Коробовым. Отыскав Татьяну на пляже, Савин разделся, лег загорать, но теперь песок не прогревался солнцем, Савин быстро замерз и перебрался на плед. Плед был сложен вдвое, узок, они лежали рядом, прикасаясь, и, уткнувшись подбородками в скрещенные руки, смотрели за реку.
— Ничего? — спросил Савин, покосившись на соседствующую публику.
— А, плевать.
Он не любил этот пляж, где собиралось «светское» дачное общество. Не любил лица, сияющие самодовольством и уверенностью в завтрашнем благополучии, а таких здесь было большинство. Савин привык жить и работать среди людей более или менее уверенных в собственных силах, ну а насчет фортуны — это ежедневно приходилось выяснять заново.
Рядом какой-то парень собрался купаться и забрел в воду. С берега шумно подбадривали, смеялись, а он, поеживаясь, осторожно ступал в быстром мелководье и вздрагивал при каждом неаккуратном движении, вызывавшем брызги.
— Кто это? — полюбопытствовал Савин.
— Барышев.
— Такой молодой?
— Да не сам он, а младший брат.
На середине реки парень остановился. Вода была по колено. В том месте дно сразу опускалось, но нырять он не стал, махнул рукой и под дружный хохот приятелей бросился назад, к берегу, к теплому полотенцу. Там еще долго не затихало веселье.
В отгоревшем ко́шеном лугу за рекой пасли лошадей. Двое верховых не спеша правили табун к реке.
— Элиз, кажется, сошла с ума.
— Какая Элиз? — Савин так почти никого и не знал, хотя круг посетителей этого пляжа был постоянен и весьма невелик.
— Лизка, в белом бикини, все на тебя смотрит.
— Ну и черт с ней.
— Хороша девка. Шмагин год на нее потратил и без толку.
— Какой Шмагин?
— Вот стоит, у «фольксвагена».
— А кто он?
— Массажист, кажется. Или банщик. Не знаю.
Пастухи подъехали к реке, оставив недалеко за собою табун. Придержали коней у кромки невысокого обрыва и курили в седлах. Оба — в длинных вислых плащах, маленьких черных кепках, оба небриты и смотрели сумрачно. Изредка оборачивались друг к другу, коротко говорили. От солнца или от скуки дремали их кони, отражаясь мордами в воде — там, у берега, был гладкий плесок.
— Как Светка? — спросил Савин.
— Уже лучше. Отпуск взяла, у нас поживет.
— Опять?
— А что делать? Нельзя же ее сейчас одну оставлять…
Табун подходил к берегу, разномастный, пестрый. И один белый конь, удивительный здесь, недалеко от Москвы, теперь, а не давным-давно прежде.
— Знаешь…
Что было Савину слушать? Умер муж ее лучшей подруги. Плохо. Но ведь умер уже?! А Светка… Ничего, это проходит.