Ему случалось видеть искореженные фюзеляжи, мятые кабины, разбитые приборные доски в желеобразных клочьях мозга — клочьях памяти, опыта и надежд. Приходилось ставить дюралевые обелиски на могилах друзей. Слышал он и рыдания черных вдов и знал, что это проходит.
— Ты не слушаешь меня.
— Я искупаюсь, пожалуй.
— С ума сошел?
И зачем он спросил о Светке? Зачем начал этот разговор? А про что говорить? Про то, как завтра лететь? Как садиться на раскисшую полосу? Он вошел в воду. Он был героем пляжа и старался держаться спокойно. «Глупость, конечно, но что делать? Надо же как-то оборвать этот дурацкий разговор». Татьяна оставалась на берегу и отвлекала на себя половину любопытных взглядов. Савин поплыл. Течение уносило его от пляжа, чужих глаз, но вместе с раскованностью пришел озноб.
У противоположного берега желтыми островками мокли сбившиеся листья, принесенные из далекого леса. Как красив лес в эту пору! Как тепл, щедр на золото, какими добрыми кажутся пауки! «Когда же я это видел в последний раз? Давно. Забыл когда». Он успел привыкнуть к другим масштабам и оттого, спускаясь на землю, изумлялся мелочам, невидимым с воздуха.
Дрожа, Савин прошел вверх по реке и снова влез в воду.
— Явился? — Она потянулась и сделала вид, что зевает. — Господи, да ты совсем синий! Возьми, полотенце!
Растираясь, он все не мог унять дрожь.
— Сумасшедший! Скорее домой!
Но бегство испортило бы впечатление от сносно сыгранной роли. Он медленно оделся и, взяв Татьяну под руку, провел ее сквозь выставку машин, между телами банщиков, зубных врачей, чиновников «Внешторга» и всяких родственников всяких знаменитостей.
Потом опять слушал о похоронах, все старое, только одно новое утешение: «Хорошо, что у них не было детей». Спросила о полете.
— Можно завтра, — отвечал Савин, — но вылетим, наверное, сегодня — надо спешить, пока нет сильных дождей и полосы не очень размокли.
— А погода?
— Нормальная. Над Уралом немножко…
— Опять «немножко»! Лучше б до утра подождали, вдруг что…
Он поморщился:
— Ты знаешь, со мной никогда ничего не случается.
— А в тот раз? Говорила: «Останься», чувствовала, дура, а так и не удержала.
— Ну и что? Ну вывихнул ногу — единственная травма на весь экипаж.
Обедали вдвоем. Коробов-отец уже пообедал и работал наверху в своем кабинете.
За окнами гостиной был сад, ржавели на подоконнике сосновые иголки, и Савин вспомнил, как лет восемь назад, той же порой он впервые приехал на эту дачу, копал ямы, сажал деревья, и вот они прижились, выросли и стоят среди высоких голоствольных сосен и желтеющих берез — зеленые, пышные, все еще не понимающие осени южные красавцы. Названий их, к обиде Коробова, он так и не запомнил.
Потом, в своей комнате уже, Татьяна спросила:
— Савин, мы когда-нибудь поженимся?
— А разве мы… Извини. Можно, конечно.
— Интересно когда?
— Ну, как-нибудь. Выберем время. А что, собственно?
— Дело в том, что… Ладно, — грустно усмехнулась она, — давай хоть обвенчаемся.
Он с удивлением следил, как Татьяна принесла икону, зажгла за столе две свечи, и даже растерялся.
— Что-нибудь нацепить или так можно? — спросил он, вылезая из-под одеяла.
Было торжественно, но ничего не получилось: Татьяна от волнения путала слова, Савин весело пытался поправлять, заспорили, и Татьяна расплакалась.
Засветло пошли к автобусной остановке, где обычно дожидались пассажиров заехавшие сюда таксисты. Шли через парк.
— Я никогда не спрашивала тебя о любви. Ты жил, как хотел, и там у тебя, наверное, были романы…
«Романы!» — усмехнулся Савин.
— Я никогда не просила тебя, но сейчас, если… если привязан ко мне, прошу…
Паутинка лежала у нее на ресницах.
— Через неделю вернусь, и все будет в порядке. Готовь свадьбу. Или неудобно?
— Ничего, Светка сейчас получше. Как хорошо, что у них не было детей! — вдруг рассеянно улыбнулась чему-то, но на мгновение.
«А может, вовсе и не хорошо — ничего не осталось?» — подумал Савин и удивился, вспомнив, что уже несколько раз слышал сегодня эту фразу о детях.
— У тебя на ресницах паутинка.
— Осень, — отвечала она, подумав. И в самом деле, не могла же она сказать: бабье лето.
— Ну пока, вон такси.
Он обнял ее и пошел к машине.
— Савин, — вдруг закричала Татьяна, — останься! Нельзя лететь! Нельзя! Я боюсь!..
— Вздор, — сказал Савин, захлопнув дверь. — Шереметьево.
Шофер кивнул, шоссе метнулось под колеса.
Долго сидел он, словно в оцепенении, сжав челюсти и пусто глядя перед собой. Все в голове смешалось: непонятное венчанье, Татьянино дурное предчувствие — все такое неожиданное, внезапное. И какая-то недоговоренность во всем, и эта дурацкая фраза о детях. «При чем здесь дети?»