Я узнавала и не узнавала себя, вроде бы мои черты, даже милые ямочки на щеках есть. Но я по сравнению с этим своим отражением была грубо вытесанным булыжником, а она будто обманчиво хрупкое каменное кружево. Мои грубые черты были сглажены, стать выдавала не одно поколение аристократов. Она была изящной словно кошка, я не видела многого из-за той безразмерной палатки, что была на мне надета, но в этом я была уверенна.
Хотелось скинуть этот мешок и осмотреть себя во всей красе. Своей наготы я не стеснялась давно, ведь своим телом я всегда была довольна, но показать его за свои 24 года никому не стремилась. От обнажения меня останавливал лишь тот факт, что скоро должна была появиться Миранон, и раз уж тут свободным майкам предпочитают такое вот непотребство до самых пят, вряд ли женщина спокойно воспримет мою наготу.
С предельно тяжким вздохом я вернулась на прежнее своё место, разгладив складочки на покрывале, будто так оно и было. Буквально пятью секундами позже в помещение влетела лесса, как, однако, пунктуально. Подумала я, не в силах сдержать легкого сарказма. Женщина сияла, словно лампа Ильича. Повинуясь её суетности молодые девчонки, все сплошь в сером, словно мышки, споро разложили прямо над моими вытянутыми ногами незнамо откуда взявшийся столик. С той же скоростью на нем разложили съестное, и вымелись за дверь, словно и не было. Зато моя знакомая так и осталась в комнате, по сему поводу я и решила её потрясти на предмет новой информации.
- А где именно я нахожусь?
Подозрительности моей не было предела, когда женщина вдруг заулыбалась. Да так искренне, что невыносимо захотелось прищуриться, подозрительно так. А она тем временем ответила:
- О, вы находитесь в центральном храме!
Лицо женщины просветлело ещё больше, а я ещё более подозрительно спросила:
- И чей же это храм?
Честно говоря, ожидала чего-то сектантского, но все оказалось не так плохо. В этом мире шефствовала четверка верховных богов, не знаю с чего, быть может, это мой контуженый мозг переводил это так, но богов тут именовали «господами». Госпожа Судьба и господин Удача, как и госпожа Любовь с господином Смертью – являлись родственниками. Кто же родители этих четверых – история умалчивает.
Сразу после рассказа мне предложили прогуляться по храму. Интуиция упорно подсказывала мне, что что-то таки тут не чисто. Что не просто так меня решили «прогулять», впрочем, я пока не понимала что именно, по сему поводу и не волновалась. Вряд ли это будет прямо что-то жуткое.
Залы храма поражали красотой. Много витражей и участок башни, полностью состоящий из хрусталя. Находился он на солнечной стороне, и это было просто потрясающе, я поняла, что нахожусь на каком-то острове. Но больше всего меня поразил зал. Тот самый где, как мне объяснили, сами Боги говорят с верховными жрицами храмов.
Как только я вошла в этот зал, статуи богов неуловимо изменились, а хрустальные бутоны зацвели. Судьба загадочно улыбалась, пряча улыбку за распустившейся хрусталем розой, столь искусно выполненной, что не будь она прозрачной, я решила бы, что цветок живой, она была чуть полноватой женщиной с кудрявыми волосами. Лукавую улыбку Удачи же вообще ничего не скрывало, худощавый мужчина смотрел прямо перед собой, но так уж получилось, будто бы на меня, цветок Удача держал в правой руке и лепестки его были направлены в пол, это был самый настоящий василек. К моему вящему удивлению, на устах любви змеилась самая страшная из улыбок, хищная, коварная, она не обещала ничего хорошего, мне тогда подумалось, что это символично, эта дама была хрупкой и коротковолосой. Не будь этой улыбки, она бы показалась мне божественно прекрасной, думаю, для мужчин она была весьма соблазнительной, так как её пухлые губки прихватывали лепесток цветка. А вот улыбка Смерти мне импонировала больше всего. Она была какой-то доброй, отеческой даже, как у мужчины, который смотрит на достижения своего чада. Мне, как ребёнку, который рос в бабской компании, сразу стало тепло на душе. Смерть был мужчиной рослым и в плечах широким, а его цветок отчего-то был прижат к сердцу.
Жрицы и послушницы, как я поняла, застыли. В воздухе повисло благоговейное молчание. Что-то мне уже в ухо орало, какая я дура, но я все равно обернулась на ту самую лессу, которая занималась моим просвещением.
На лице женщины отражалось неописуемое счастье и восторг, который вогнал в ступор уже меня. Уже зная, что ничего хорошего мне не скажут, спросила: