Свет лампы тускнел, цвета сливались, всё становилось серым — стекло, металл, кожа, волосы, даже глаза. Я смотрела на себя в отражении окна — чужая, не та, кто была утром. В голове — пустота, как после обрыва, когда всё старое исчезло, а новое ещё не началось.
В комнате пахло не жизнью, а отсутствием — как будто каждый предмет теперь напоминал о том, чего нет. Я тронула миску, чувствовала холод, отодвинула, чтобы не смотреть.
Из коридора — шум воды, мама умывалась, потом тишина. Я слышала, как она ходила по спальне, останавливалась, потом снова шла — движения приглушённые, как у человека, который не хотел тревожить дом.
Я взяла пальто, положила на стул, чтобы оно не мешало, смотрела на часы — стрелки не двигались. В доме не было времени, не было движения, только паузы между вздохами.
Вспоминала, как отец однажды завёл часы, сказал: «Вера, когда всё идёт не так, просто заведи их снова. Пусть время хотя бы притворяется, что оно есть». Я улыбнулась, но это была не настоящая улыбка — только память о том, как было.
На столе — капля воды, она исчезала, оставляла след, который скоро высохнет. Я думала: если бы кто-то сейчас спросил, как я себя чувствую, я бы сказала — никак. В этом доме больше не было чувств, была только привычка жить.
Скрип двери — мама вернулась, смотрела на меня, на стол, на Пьера, которого не было видно.
— Ты убрала миску? — голос её был тихий, почти чужой.
— Сейчас, — ответила я, взяла миску, поставила в раковину, включила воду. Звук струи — единственный настоящий в этом доме.
— Завтра хлеб не забудь, — напомнила мама, глаза её пустые, как окно ночью.
— Хорошо.
Она ушла, снова в спальню, дверь не хлопнула. Я осталась одна, смотрела на стол, на часы, на пустую комнату.
Пьер не возвращался, я слышала, как он ходил у себя, перебирал книги, стучал по столу. Мама лежала в спальне, дышала тяжело, иногда вздыхала.
Я села на пол, обняла колени, смотрела на часы. В доме пахло стеклом, металлом, холодным салатом, водой, которая скоро перестанет капать.
Свет тусклый, тишина плотная, никто не умел первым встать. Я думала: всё изменилось навсегда — но не говорила этого вслух, чтобы не разрушить остатки того, что было.
Глава 6
Поздний вечер. Я осталась в мастерской одна, как будто весь город выдохся и ждёт, когда я выключу свет. Лампа над столом светила жёлтым, тусклым кругом, в котором всё казалось чуть мягче, чем на самом деле. Я притворила дверь, вдыхала знакомые запахи — хлопок, кофе, немного растворителя, тонкий шлейф духов мадам Шанталь. В воздухе висела сырость, как будто стены изнутри пропитались дождём.
Я прошла к столу, провела рукой по поверхности — дерево было холодным, шершавым, с пятнами клея, царапинами и тёмным блеском, напоминающим о ночных разговорах и несказанных словах. В витрине отражался свет фонаря, и я видела там свой силуэт: плечи узкие, волосы чуть растрёпаны, лицо неясное, как акварель, которую кто-то забыл закончить.
Коробки с пуговицами, клубки ниток, вырезки — всё лежало как обычно, но сегодня казалось чужим, не моим. Я открыла ставни, впустила ночной воздух, он шёл навстречу колючей прохладой, тронул лодыжки, и я вздрогнула — не от холода, а от того, что всё вокруг стало слишком тихо.
Я включила лампу, взяла карандаш с гравировкой — отец подарил, буквы почти исчезли, но я всё ещё чувствовала их под ногтем. Села, разложила ткань, отметила линии, старалась делать всё медленно, чтобы не спугнуть ритм вечера. Руки дрожали, игла выпадала — я ловила её, смеялась про себя, вспоминала, как мадам Шанталь в таких случаях говорила: «Вера, ты слишком спешишь, а ткань любит терпеливых».
Работа становилась телом — каждый стежок был как удар сердца, каждый укол иглы — как глоток воздуха. Я шила, забывала о времени, о доме, о маме, которая, наверное, сейчас лежит на диване и считает трещины на потолке, о Пьере, который у себя рисует странные вещи и не отвечает на вопросы.
В какой-то момент я услышала шаги — тихие, нерешительные. В дверях появился Пьер, сутулый, в старой куртке, с комиксом под мышкой. Он молчал, смотрел на меня, на стол, на свет лампы.
— Ты не устала? — спросил он, голос был глухим, будто пришёл из другого конца города.
— Нет, — я улыбнулась, не глядя на него.
— Я могу остаться… если хочешь, — он замялся, почесал затылок.
— Не надо, — я покачала головой, — лучше иди спать.
— Мама опять… — он не закончил, только вздохнул. — Я… если вдруг…
— Всё хорошо, Пьер, — сказала я, и голос мой был мягче, чем обычно.
Он стоял ещё секунду, потом сел на подоконник, смотрел в окно, где за стеклом фонарь рассыпал золотые пятна на мокрой улице.