— Ты помнишь, как мы прятались здесь от дождя? — вдруг спросил он. — Ты всегда брала клубки, чтобы делать куклам волосы.
— Помню, — сказала я, продолжая работать. — Тогда дождь казался приключением.
— А сейчас — просто дождь, — он пожал плечами, засмеялся беззвучно. — Ладно, я пойду.
Он ушёл, оставив за собой ощущение присутствия — не поддержки, но хотя бы причастности. Я снова осталась одна, слушала, как игла скользит по ткани, как клубок шуршит по полу, как ветер шуршит за окном.
Я вспомнила, как мадам Шанталь учила меня: «Вера, труд — это не только способ выжить, это способ почувствовать себя живой». Я тогда смеялась, не верила, а теперь знала — работа спасает, когда ничего не спасает.
В мастерской пахло хлопком, табаком, чуть-чуть — духами, но теперь к этому добавился мой запах — беспокойства, надежды, усталости. Я шила, пока руки не начали слипаться, пока глаза не потемнели от усталости. Остановилась, посмотрела на ткань — не платье, не что-то определённое, просто материя, но она дышала, как я.
Я вздохнула, пощупала карандаш с гравировкой, провела им по ладони — буквы почти исчезли, но я знала их наизусть.
— Я справлюсь, — сказала я вслух, чуть громче, чем надо. Мастерская отозвалась эхом — не голосом, а светом лампы, мягким золотом, в котором можно было спрятаться.
Я сидела, смотрела на ткань, на иглу, на клубок, слышала, как за окном город дышит, как мастерская живёт своей жизнью. Я знала, что завтра придёт новый день, но сейчас хотелось только шить — только быть здесь, только чувствовать себя живой.
В углу корзина с обрезками ткани — разноцветные, как конфеты, я иногда брала их домой, чтобы делать маленькие игрушки для соседских детей. Вчера Анна Кузнецова просила для внука: «Пусть играет, учится шить». Я думала, что шитьё — это способ выжить, способ не сойти с ума.
Камера отдалялась — мастерская, окно, лампа, женщина с иглой. В этом золотистом свете не было ни страха, ни одиночества — только труд, только дыхание, только я.
Глава 7
Я проснулась рано, ещё до звонка будильника, до того, как улицы начали ворочаться и кашлять утренним воздухом. В мастерской было сыро, тускло, запахи вчерашней работы смешались с предвкушением нового дня. Я вошла, сняла пальто, повесила его на крючок с трещиной — он чуть скрипнул, словно приветствовал меня по-своему, без лишних слов. Рабочий халат был холодным, ткань жестковатая, пуговицы чуть трещали, когда я застёгивала их наугад.
Сквозняк шёл вдоль потолка, осторожно перебирал балки, будто проверял, всё ли на месте после ночи. На подоконнике — фиалки, влажные, как только что вымытые, стопка выкроек, одна вчера упала, осталась на полу, и я подняла её, провела ладонью по бумаге — чуть липкая, как чужая кожа. Манекены стояли в тени, на них висели платки, лоскуты, неоконченное платье, которое Лили так и не успела доделать.
Я разложила выкройки на столе, достала ножницы — их тяжесть всегда успокаивала, звук железа на дереве был почти музыкальным, как ритм, по которому можно сверять дыхание. За окном — дождливое утро, ещё не весна, но в воздухе уже дрожало что-то новое. Пыль танцевала в луче света, я смотрела за ней, как за живым существом, и думала: если бы можно было поймать этот танец и сшить из него платье, я бы точно знала, как оно выглядит.
Через полчаса пришла мадам Шанталь. Она двигалась, будто вырезала пространство вокруг себя — строгая, собранная, волосы убраны в пучок, брошь с жемчугом на воротнике. Взгляд её был быстрым, оценивающим, не задерживался на деталях, но всё замечал. Она кивнула вместо приветствия, я ответила тем же — между нами висела тишина, в которой больше смысла, чем в любых словах.
Работа началась с привычной рутины: нитки, катушки, утюг шипел, пар поднимался, смешивался с запахом ткани, как облако, которое не выходит за пределы мастерской. Я чувствовала, как пальцы перестают дрожать, движения становились точными, уверенными, как будто тело само вспоминало, что делать.
— Попробуй сама разметить рукав, — сказала мадам, и я взяла мел, провела линию, отметила швы, старалась не думать, просто делать. Она наблюдала, иногда наклонялась, проводила пальцем по ткани, оставляла едва заметный след — как будто подписывалась под моей работой.
В окно было видно: весна медленно прокрадывалась по улице, кошка пробежала по асфальту, оставила мокрые следы, ветка сирени тянулась к свету, будто знала, что её заметят. Я смотрела на это мельком, не задерживалась, но чувствовала — жизнь шла, даже если внутри всё было заморожено.