— Ты быстро учишься.
— Спасибо, — ответила я, но голос был чуть глухим.
В какой-то момент я уколола палец — остро, будто иголка решила напомнить о себе. Я спрятала руку, дрожь в пальцах, кровь чуть выступила на коже, но я стёрла её лоскутком ткани, старалась не показать, что больно. Вспомнила, как папа хвалил меня за терпение, за аккуратность. Его голос — тёплый, бархатистый, как вечерний Париж. Тепло внутри сменилось тоской — ведь всё изменилось, он исчез, а я осталась с мамой, с её усталостью и немыми упрёками.
— Чай будете? — вдруг сказала мама, голос безжизненный, чашки звенели, когда она ставила их на стол. Я кивнула, не глядя ей в глаза.
— Merci, — мадам Шанталь благодарила, отпила из маленькой фарфоровой чашки. Вкус чая — горький, чуть терпкий, пах жасмином. Я вспоминала, как в детстве мы пили чай на кухне, папа рассказывал истории — про Москву, про снег, про то, как он встретил маму на танцах. Мама тогда смеялась иначе, по-настоящему.
Тишина снова вернулась, только машинка строчила, часы тикали. Я чувствовала напряжение между мамой и мадам Шанталь — оно висело в воздухе, как невидимая паутина. Словно они спорили мыслями, а я — между ними, не могла выбрать сторону.
Я смотрела в окно: на улице девочка играла в розовом платье, кружилась, смеялась. Её платье было слишком большим, но она была счастлива, не обращала внимания на складки, на грязные ботинки. Я почувствовала зависть — странную, детскую, будто мне снова шесть, и я хотела быть такой же свободной. Грусть накатила, как волна, я отвела взгляд.
Мадам Шанталь вернулась, вынесла рулон дорогой ткани, цвет — глубокий синий, почти ночной. Я замерла — эта ткань редкая, дорогая, такие обычно показывают только избранным. Мадам посмотрела на меня, взгляд — испытующий.
— Ты готова попробовать? — спросила она, голос тихий, но напряжённый.
— Я... — голос дрожал, я кивнула, пальцы спрятала в кармане.
— Это для важного клиента, — она положила рулон на стол, ткань переливалась в луче света.
Мама смотрела на меня, взгляд — непроницаемый, усталый. Я чувствовала, как между нами снова выросла стена. Сзади скрипел стул — Лили, младшая портниха, пришла раньше времени, запыхавшаяся, волосы растрёпаны.
— Bonjour! Какой сегодня холод, — она выдохнула, поставила термос на полку. — Я чуть не замёрзла на остановке, дождь такой мерзкий.
— Лето в Париже, — ворчала мама, — всегда сюрпризы.
— Да, да, — вздохнула Лили, перебрала катушки, бросила взгляд на меня. — А Клара уже приходила?
— Нет, — ответила я. — Только её записка.
Лили усмехнулась, рылась в коробке с пуговицами, вытащила золотую — показала мне:
— Смотри, нашла ещё одну. Может, пригодится для жакета мадам Симон?
— Ммм... — я взяла пуговицу, рассмотрела, на ней было выгравировано «1926». Наверное, более ценная, чем все наши разговоры о ценах на хлопок.
— Кстати, — сказала Лили, — ты слышала, что на рынке поднялись цены? Оливье вчера жаловался — говорит, бархат теперь только для богатых.
— Оливье всегда жалуется, — встала мадам Шанталь, поправила волосы. — Но у него лучшие ткани.
— А я вот думаю, — продолжала Лили, — если бы мы шили только для богатых, то мастерская бы закрылась, нет?
— Мы шьём для тех, кто ценит труд, — отрезала мадам. — Не забывай.
Я улыбнулась, вспоминая, как Оливье в прошлом месяце подарил мне кусок шёлка — «для вдохновения». Он всегда приговаривал: «Вдохновение не продаётся, но иногда его можно обменять на улыбку». Мелкие детали жизни — они важнее заказов.
На полу капля дождя — видно, как она скользила по стеклу, отпечатывалась на паркет. Кошка снова мелькнула за окном, чёрная, с белой лапой, как знак на удачу. Я думала, что надо бы придумать коллекцию с кошачьим мотивом — почему бы и нет?
Мама поставила чашки на мой стол, движения её были приглушённые, как будто она боялась потревожить тишину.
— Ты плохо спала? — спросила я тихо, чтобы Лили не услышала.
— Не важно, — она отвела взгляд, пальцы дёргали край салфетки. — Работа ждёт.
— Я помогу с подкладкой, — предложила я, но она молчала, только кивнула.