— Я тоже, — он вздыхает, и я слышу, как кто-то рядом у него смеётся — может, за окном, может, в памяти. — Ты знаешь, почему я позвонил?
Я задерживаю дыхание, смотрю на тени на стене, вспоминаю, как мама рисовала мне звёзды на потолке.
— Нет, — наконец выдыхаю. — Хотя… наверное, догадываюсь.
— Я хотел узнать, — голос становится серьёзнее, — не боишься ли ты перемен? Не боишься… себя в новом Париже?
Я улыбаюсь, закрываю глаза, чувствую, как по спине ползёт холодок.
— Боюсь, — признаюсь. — Иногда очень. Иногда так, что хочется спрятаться под стол или уйти обратно в мастерскую. Но… если не бояться, то ничего не изменится.
Он смеётся, чуть громче.
— Вот и я так думаю. Если не бояться, то зачем вообще меняться? Вера, у меня есть идея. Я хочу показать тебе один дом. Старый, немного странный, но в нём есть особая комната. Там можно смотреть на Париж сверху, видеть, как город дышит ночью. Придёшь?
Я смотрю на окно, где отражение фонаря становится синим, потом золотым. Слышу, как в соседней комнате мама снова открывает шкаф, потом садится на кровать. Думаю: что она скажет, если узнает? "Дурочка, нельзя доверять чужакам, Париж — город для осторожных."
— Не знаю, — отвечаю, голос дрожит. — Я… хочу, но…
— Но что? — Люсьен не перебивает, ждёт, будто ловит мои паузы.
— Я боюсь разочаровать себя. Боюсь, что всё это — просто игра, что завтра ты забудешь, что я вообще существую.
Он молчит, потом говорит медленно:
— Я не умею забывать интересных людей. Особенно тех, кто смеётся правильно.
Я смеюсь, коротко, но внутри хочется плакать. Я смотрю на старый шкаф, на стопку книг, на фотографию отца. Думаю: если бы он был жив, что бы сказал? Наверное: "Ты уверена, что хочешь идти вперёд?"
— Люсьен, — говорю я, — а если я не смогу быть такой, какой ты меня видишь?
— Я не хочу, чтобы ты была другой. Мне интересно, какая ты есть — настоящая, с этими паузами, с этим страхом, с этим голосом.
В этот момент в комнате становится теплее. Я ощущаю, как сквозняк мягко касается ног, как ночник дрожит на столе.
— Ты сможешь завтра? — спрашивает он.
— Не знаю, — опять честно. — Мама… она тревожится. Я не хочу, чтобы ей было тяжело.
— Можешь взять её с собой. Или просто сказать, что идёшь смотреть на город. Я не тороплю, Вера. Я просто хочу, чтобы ты знала: я здесь, если решишься.
Я улыбаюсь, смотрю в окно, где фонарь отражается в стекле, как золотое пятно.
— Хорошо, — говорю я, — я подумаю.
— Думай, — шепчет он, — но не слишком долго. Париж умеет ждать, но иногда он становится слишком быстрым.
Щелчок выключателя — мама выключила свет в коридоре, значит, ложится спать. Я слышу её дыхание, будто она рядом, хотя между нами две стены и много лет недосказанности.
— Ты любишь чай? — спрашивает Люсьен неожиданно.
— Люблю, — отвечаю, — особенно ночью.
— Тогда я принесу тебе лучший чай в Париже. Только пообещай, что попробуешь его со мной. Это будет наш маленький ритуал.
Я смеюсь, тихо, почти неслышно.
— Хорошо, обещаю.
Он молчит, потом говорит:
— Я рад, что позвонил. Спокойной ночи, Вера. Не бойся темноты, она иногда помогает придумать свет.
— Спокойной ночи, Люсьен.
Я кладу трубку, долго держу её в руке, слушаю, как за стеной мама ворочается, потом стихает. В комнате пахнет прошлым, затхлой древесиной, но где-то в этом запахе появляется что-то новое — нота чая, надежды, тревоги.
Я смотрю на ночник, на окно, на отражение фонаря. Глаза широко раскрыты, я не могу уснуть. Внутри идут споры: идти или остаться, доверять или закрыться, жить или просто ждать. Я слушаю, как ветер шепчет у окна, как дом дышит, как сердце бьётся чаще.
В какой-то момент встаю, подхожу к окну, прижимаю лоб к стеклу. Внизу кто-то идёт, спешит, смеётся. Я думаю: Париж не спит, даже когда я пытаюсь. Я снова ложусь, считаю трещины на потолке, ловлю свет ночника.
Я улыбаюсь себе, тихо, никому, и думаю: если завтра будет новый день, я попробую сделать шаг — даже если страшно. Пока же просто лежу, смотрю в темноту, слушаю свой дом, свой страх, свою надежду.
Глава 15
Утро выдалось тусклым, как будто Париж забыл включить свет, и даже мои собственные мысли казались серыми, мокрыми, как асфальт после дождя. Я вышла во двор, где ещё держалось тепло ночи, но уже чувствовалась прохлада, и каждый шаг отдавался эхом в пустых каменных арках. Листья на каштанах блестели, влагу на них можно было бы считать по каплям, если бы хватило терпения. Я не торопилась. После тревожной ночи, после звонка Люсьена, хотелось раствориться в этом дворе — чтобы исчезли все вопросы, чтобы никто не требовал ответа.