Я засмеялась.
— А для меня линии всегда вниз.
— Только пока, — сказал он, — потом они начнут расти.
В этот момент мне показалось, что свет фонаря стал ярче, что двор наполнился новым воздухом.
— Спасибо, — сказала я, — мне легче.
— Я рад, — он улыбнулся, — если хочешь, завтра нарисуем город. Или просто выпьем кофе на лавочке.
— Я подумаю, — сказала я, — но, скорее всего, соглашусь.
Габриэль встал, стряхнул мел, посмотрел на рисунки, на меня. Внутри появилась лёгкая надежда, будто всё только начинается.
— До завтра, Вера, — сказал он, — пусть твои линии сегодня будут вверх.
Я осталась сидеть на лавочке, смотрела на белый след мела, на свет фонарей, на каштановые листья. Внутри было спокойно, почти радостно — впервые за многие дни.
Где-то хлопнула дверь, кто-то смеялся, кто-то говорил о планах на вечер. Я закрыла глаза, вдохнула запах листвы, услышала шорох лавочки, почувствовала себя частью этого двора, этого света, этой жизни.
Я знала: завтра всё может измениться, но сейчас — только я, белый мел, птица на стене и голос человека, который умеет быть простым.
Глава 16
Лестница наверх скрипела так, словно каждое движение было ей в тягость. Я держалась за перила, чувствуя шероховатость дерева под ладонями, трещины, которые копились годами — как наши семейные тайны, как ссоры, что не успели забыть. Наверху, на самом последнем пролёте, воздух был густым, пах пылью, льняным маслом, краской, кофе, который Габриэль варил в крошечной турке на подоконнике. Свет с улицы падал косыми полосами, цеплялся за книги, каталоги, пятна на полу, за недопитую чашку — всё казалось частью чужого мира, в который я вдруг попала.
Габриэль стоял у окна, волосы спутаны, голубые глаза смотрели вдаль, на крыши Парижа, где дым лениво поднимался вверх, растворяясь в облаках. Он заметил меня, улыбнулся — не так, как Люсьен, не по-хищному, а легко, будто рад видеть именно меня, именно сейчас.
— Ты пришла, — сказал он, будто это было самым естественным событием дня.
— Я обещала, — ответила я, стараясь говорить просто, не выдать волнения, — можно просто смотреть?
— Конечно, — кивнул он, — здесь смотреть — почти главное правило.
Я прошла к столу, провела пальцами по деревянной палитре, по засохшей краске, по холсту, где смешались зелёные и красные мазки. Один был почти готов — девушка в синем платье, глаза закрыты, будто слушает музыку, которую слышит только она.
— Это твоя музыка? — спросила я, указывая на картину.
Габриэль засмеялся.
— Скорее моя тишина. Когда всё слишком громко, я рисую людей, которые умеют быть одни и не боятся этого.
Я подошла к другому мольберту — там был город, но не тот, что за окном, а почти сказочный: дома завалены друг на друга, улицы ведут вверх, по ним идут персонажи, похожие на птиц, на облака, на кого угодно, если дать себе волю.
— Ты всегда рисуешь Париж таким?
— Париж — это чувство, — сказал он, — иногда оно появляется утром, иногда исчезает вечером. Я люблю, когда город становится частью фантазии.
Я села на край ковра, почувствовала, как он пружинит под весом.
— Я бы нарисовала Париж как ткань: с узорами, ошибками, с местами, где нитки порвались.
Габриэль сел рядом, взял палитру, провёл пальцем по краске.
— Ты умеешь видеть, даже когда не хочешь.
Мы сидели молча, только в окне отражался свет, а где-то на крыше кричала чайка. В мастерской — старые каталоги, журналы, вырезки из газет, книги — всё это было частью его мира, не для показухи, а для вдохновения.
— Иногда я завидую людям, которые умеют быть свободными, — сказала я, — мне кажется, я всегда боюсь ошибиться.
Он положил руку на мою ладонь — не с притязанием, а с поддержкой.
— Все боятся. Свобода — это когда боишься, но всё равно делаешь.
Я почувствовала, как внутри становится теплее, будто свет из окна проник под кожу.
— Ты живёшь без ателье, без денег… как?
— Иногда трудно, — пожал плечами, — иногда смешно. Я работал в магазине, рисовал вывески, таскал мебель. Всё это — чтобы купить краски. Я не умею жить без искусства, даже если это значит — есть хлеб с водой.
Я рассмеялась — не потому, что смешно, а потому, что его вера была заразительной.
— Ты смог бы работать в моде?
— Я бы попробовал. Но только если можно остаться собой.
В мастерской стало особенно светло — солнце ударило в окно, вспыхнуло на полу, на холсте.