— Искусство — это способ сказать миру: «Я здесь». Даже если никто не слушает.
Я улыбнулась, смотрела на холсты, на книги, на окно с трещиной, через которую видны крыши Парижа. Здесь, среди этих вещей, среди запаха льняного масла и кофе, среди случайных мазков, я чувствовала себя живой.
Мы болтали о фильмах, мечтах, о том, как иногда хочется уйти из дома и начать всё сначала. Габриэль показывал свои работы — одну смешную, другую грустную, третью — почти абстрактную.
— Я не умею делать карьеру, — сказал он, — мне сложно быть важным.
— А мне сложно быть незаметной.
Он рассмеялся, уронил кисть на пол. Мы оба засмеялись — так громко, что казалось, мастерская стала ещё больше.
— Ты умеешь смеяться, — сказал он. — Это главное.
Я кивнула, посмотрела на окно, где свет становится золотым.
— А ты умеешь плакать?
— Иногда. Но чаще — плачу на картинах. Так проще.
Мы замолчали, смотрели на свои руки, на холсты, на книги.
— Спасибо, — сказал он, — за то, что пришла.
Я улыбнулась, благодарность стала чем-то настоящим.
— Мне кажется, я нашла друга.
Он кивнул.
— Я тоже.
В мастерской стало тихо — только скрип двери, только свет, только запах кофе и льняного масла.
Я знала: здесь, среди холстов, книг, засохшей краски и света, я нашла что-то важное — не ответ, не успех, а ощущение, что можно быть собой. Даже если мир моды совсем другой.
Глава 17
Люсьен появился у двери, когда я уже собиралась уходить из мастерской Габриэля. Его походка — чуть замедленная, как у человека, который привык, чтобы его ждали. В руках — тонкая папка, кожаная, на ней следы дождя, словно он нарочно прошёлся под ливнем, чтобы стать частью этого вечера.
— Ты здесь, — сказал он, будто удивился, хотя глаза искали не подтверждения, а повод остаться.
Габриэль поднял голову от холста, посмотрел на нас обоих — взгляд мягкий, но с лёгкой настороженностью. В комнате стало тесно, воздух потяжелел, запах краски смешался с Люсьеновыми духами — острыми, пряными, с ноткой чего-то горького.
— Я хотел поговорить, — сказал Люсьен, — если не помешаю.
Габриэль кивнул, но остался у окна, будто охранял свою территорию.
Я вытерла руки о старую тряпку, почувствовала, как пальцы дрожат. Почему-то вспомнила, как в детстве боялась, что мама случайно увидит мой рисунок на стене и скажет: «Ты снова портишь дом, Вера». В этой комнате всё было можно — но всё равно страшно.
— Пойдём прогуляемся? — спросил Люсьен, чуть наклонив голову.
Я бросила взгляд на Габриэля — тот пожал плечами, улыбнулся, как бы говоря: ничего страшного, всё в порядке.
На улице дождь уже почти стих, асфальт блестел жёлтыми пятнами от фонарей, в воздухе пахло мокрым камнем и чем-то сладким, наверное, пирогами из булочной за углом.
— Ты не боишься ночных прогулок? — спросил Люсьен, когда мы шли по мостовой, шаг в шаг, будто тренировались этому всю жизнь.
— Иногда боюсь, — сказала я. — Но иногда мне кажется, что страх — это просто способ узнать, что живёшь.
Он засмеялся, коротко, хрипло.
— Ты умеешь говорить вещи, которые люди обычно скрывают.
— Ты умеешь слушать вещи, которые люди обычно не говорят.
Пауза, в которой слышно только шлёпанье капель по крыше машины, далёкие голоса, скрип двери в кафе.
— Ты сегодня другая, — сказал он, — как будто светлее.
Я не знала, как ответить. Внутри было и светло, и темно одновременно; будто кто-то забыл выключить лампу в сердце, и теперь она светит сквозь все слои тревог.
Мы дошли до дома, где я жила с Людмилой и Пьером. Люсьен остановился у двери, посмотрел на окна — в одном горел свет, в другом мерцал телевизор.
— Ты когда-нибудь думала, что дом — это не место, а состояние?
Я подумала о маме, о Пьере, о запахе старой мебели, о письмах, которые Людмила прячет в ящике для носков.
— Иногда мне кажется, что дом — это то, что болит, когда уходишь.
Он кивнул, чуть улыбнулся.
— Ты сильная, Вера, даже когда боишься.
Я не ответила, просто смотрела на него. Ночь стала гуще, из окна донёсся голос мамы — то ли пела, то ли спорила с радио.
— Завтра у меня встреча с Рене, — сказал Люсьен. — Хочешь пойти со мной? Я хочу, чтобы он увидел твои эскизы.
Я сжала ремешок сумки, почувствовала, как ногти впились в кожу.
— Я не уверена, что готова.
— Ты никогда не будешь готова. Ни ты, ни я, ни кто-либо. Главное — идти, даже если не готов.
В его словах не было упрёка, только привычка к риску — та самая, из-за которой люди становятся или знаменитыми, или сломанными.