— Не сейчас. Не здесь. Ты не умрёшь. Ты не исчезнешь. Ты не прекратишь мечтать.
Я взяла эскиз, погладила пальцем, почувствовала, как бумага дрожит, как линии исчезают. Смотрю в окно, на мутный свет, на ночь, на двор, где всё тихо.
В комнате — только моё дыхание, только шорох бумаги, только скрип двери. Я лежала на кровати, не двигалась, только слушала, как дом дышит, как мысли бегут кругами.
Ничего не закончено. Боль — не конец. Тишина — просто пауза.
Глава 20
Кухня встречала меня запахом вчерашнего чая, пустой бутылкой в углу и тусклой лампой, которая отчаянно пыталась сделать всё вокруг чуть менее усталым. Я прошла вдоль стола, пальцы скользнули по скатерти — ткань жесткая, пятно то ли от супа, то ли от вина, круглый след от чашки, который никто не стирал. На подоконнике кусок хлеба, забытый с утра. В углу — стопка газет, мама иногда их листает, чтобы не думать.
Людмила сидела, руки обхватили бутылку, взгляд тяжёлый, будто она смотрела сквозь меня и дальше, в то место, где когда-то был отец. Седые волосы распущены, лицо в морщинах, губы сжаты, глаза — та самая тень, которую я помню с детства. Я остановилась у двери, не решалась сесть, не решалась говорить, но тишина была густой, как старое варенье.
Она вздохнула — звук разошёлся по кухне, как трещина.
— Ты ужинала? — голос сухой, будто издалека.
— Нет, — ответила я, — не хотелось.
— Ну и правильно, — она повернула бутылку, — аппетит приходит только у тех, кто ничего не боится.
Я села напротив, чашка оказалась холодной. Сквозь окно — прохладный воздух, с запахом листьев и сырости. На подоконнике хлеб, который я забыла убрать.
— Ты опять с эскизами? — не глядя на меня.
— Да, — сказала я, — разбросала по всей комнате. Прости.
Она пожала плечами, тяжело, будто это требовало усилий.
— Всё равно. Всё равно теперь. Всё равно всегда.
Я слушала, как где-то в доме скрипит дверь, как Пьер шаркает по коридору, как чай в чашке остывает, как воздух становится тяжелее.
— Люди всегда бросают, — сказала мама, — даже если обещают не бросать. Даже если любят. Я не верю больше никому.
Я смотрела на её руки — сильные, но сейчас беспомощные. Бутылка качнулась, стукнула по столу, звук — как удар сердца, сухой, злой.
— Ты думаешь, я виновата? — голос стал резче.
— Нет, — сказала я, неуверенно.
— А кто виноват? Ты? Я? Отец? Париж? Кто-нибудь вообще ответит?
Я не знала, что сказать. Внутри всё сжалось, слова застряли, как осколки.
— Я просто устала, — сказала она, — устала ждать, устала работать, устала верить, что всё изменится. Ты тоже устала?
Я кивнула, сжимая чашку.
— Ты думаешь, что всё зависит от тебя? Ты ошибаешься. Никто не спасёт нас, Вера. Ни твои платья, ни твои идеи, ни твои друзья. Всё это — воздух. Всё это — пыль.
Я хотела возразить, но не смогла — в горле пересохло.
— Я пыталась, — сказала я, наконец, — пыталась спасти, помочь, стать лучше.
— А зачем? — перебила она, — чтобы что? Чтобы я гордилась тобой? Я не умею гордиться. Я умею только выживать.
Она замолчала, в кухне повисла тишина.
— Ты помнишь, как я шила тебе платье на выпускной? — вдруг спросила она, голос стал мягче.
— Помню, — сказала я, — синее, с белым воротником.
— Я думала, что ты будешь счастлива, — сказала мама, — а ты плакала ночью. Я слышала.
Я посмотрела на неё, на этот взгляд, полный тяжести, на губы, которые дрожат.
— Я не знала, как быть счастливой, — сказала я.
Она усмехнулась.
— Никто не знает. Даже те, кто умеет шить. Даже те, кто умеет пить.
Я хотела сказать что-то важное, но слова не приходили. Внутри — пустота, тяжесть, одиночество. Я смотрела в окно, где отражался жёлтый свет лампы, где тени скользили по стеклу.
— Ты не уйдёшь? — спросила она, вдруг тревожно.
— Нет, — сказала я, — не уйду.
Она вздохнула, тяжело, как будто это был последний раз.
— Я боюсь, Вера, — сказала мама, — боюсь остаться совсем одна. Боюсь, что ты уйдёшь, что Пьер исчезнет, что дом закроется. Я не умею жить без вас.
Я сжала чашку, чувствуя, как она дрожит в руках.
— Я здесь, — сказала я, — я никуда не пойду.
Она кивнула, но в глазах — холод, усталость, горечь.
— Ты сильная, — сказала она, — сильнее меня. Я иногда думаю, что ты станешь кем-то, а потом боюсь, что потеряю тебя.
Я молчала, слушала, как за окном усиливается ветер, как чай остывает, как бутылка становится пустой.
— Ты хочешь чаю? — спросила я, чтобы разбавить тишину.
— Нет, — сказала она, — я хочу, чтобы всё закончилось.