Я вдохнула, внутри стало легче, будто кто-то убрал камень с груди. В голове — шум, но не такой острый, не такой злой. Вспомнились наши разговоры — ни о чём, о будущем, о страхах.
— Пап, а если я стану модельершей? — спросила я когда-то, сидя на этой же скамейке.
— Станешь, если захочешь. Главное — не бояться быть собой.
— А если меня никто не поймёт?
— Поймут. Или не поймут. Главное — чтобы ты себя не потеряла.
Я открыла глаза, посмотрела на дорожку, где солнечные пятна прыгали, как дети, где ветер гонял листья, где старый фонарь стоял, будто сторож. В пальцах появилась сила, губы разжались, щеки стали горячими.
Рядом прошёл мужчина с собакой — пес чёрный, пушистый, искал что-то в траве. Я улыбнулась ему, он кивнул — быстро, по-парижски, не задерживаясь. На другой скамейке сидела Мариетта, читала книгу, иногда смотрела на меня, улыбалась — наверное, вспоминала, как я заказывала эклеры.
Птица пропела вдалеке, сердце стало ровнее, дыхание спокойнее. В голове всё ещё шумело, но уже не так, как утром.
Я вспомнила, как в детстве боялась темноты — отец говорил: «Темнота — просто отсутствие света, не бойся её. В ней можно придумать что угодно».
Я улыбнулась, посмотрела на руки — аккуратные, короткие ногти, кожа чуть испачкана землёй. Провела ладонью по юбке, почувствовала плотную ткань, вспомнила, как мама шила платья — иногда злой, иногда счастливой.
На дорожке дети бросали мяч, кричали, смеялись. Одна девочка упала, заплакала, но тут же встала, отряхнула коленки, снова побежала. Я смотрела на неё, думала: вот бы так — падать, вставать, идти дальше, не бояться.
Скамейка скрипнула, я повернулась, увидела, что кто-то оставил записку — бумага пожелтела, буквы почти исчезли. Я прочитала: «Верить — значит жить». Я рассмеялась — тихо, почти неслышно.
Ветер стал сильнее, листья зашуршали, на дорожке появился парень с велосипедом.
— Простите, не знаете, где тут выход к улице Бланш?
— Вон там, — показала я, — за фонарём, направо.
— Спасибо, — он улыбнулся, — здесь хорошо, правда? Всегда тише, чем в городе.
— Правда, — сказала я, — здесь кажется, что можно дышать.
Он уехал, я осталась, смотрела на дорожку, на фонарь с тусклым светом.
В голове — фразы отца — о будущем, о страхах, о том, что можно быть сильной, даже если никто не верит. Я вспомнила, как он учил вышивать — терпеливо, иногда злился, когда я путала нитки.
— Если не получается, просто начни сначала. Главное — не бросать.
Я вздохнула, внутри появилась решимость — тихая, как утренний туман, но настоящая.
Солнце пробилось сквозь листву, нарисовало на дорожке тёплые круги. Я провела ладонью по дереву, почувствовала тепло коры, закрыла глаза, послушала, как поёт птица, как шелестят листья, как ветер играет в волосах.
Я знала, что всё ещё впереди. Память — не груз, а сила. Я сидела на старой скамейке, смотрела на зелёный отблеск листвы, слушала пение птиц, чувствовала, как внутри становится легче.
В парке пахло сырой землёй, ландышами, сиренью, утренним дождём. Я улыбнулась, глубоко вздохнула, встала, пошла по дорожке, слушая, как скрипит скамейка, как фонарь дрожит, как солнце рисует узоры на земле.
Внутри — спокойствие, решимость, тихая надежда, которая живёт во мне, даже когда всё вокруг рушится.
Глава 22
Рынок тканей начал шуметь ещё за час до рассвета — Оливье уже спорил с поставщиком, руки его мелькали, как флаги, голос отдавался в рёбрах киоска. Я пробиралась между рядами, ловила запахи: мокрый хлопок, дешёвая синтетика, старый бархат с привкусом плесени. Под ногами — обрывки ниток, кусочки бумаги, чей-то потерянный ключ, который никто не ищет.
Оливье заметил меня сразу, улыбнулся, показал жестом, чтобы подождала — спор не заканчивается быстро. Я остановилась у стойки, посмотрела на рулоны — один с тёмно-зелёным узором, другой будто выцвел на солнце, третий — бархат, тяжёлый, как зима. За спиной — шуршание, голоса, кто-то спорит о цене, кто-то ругается из-за качества, кто-то просто ищет повод поговорить.
— Ты рано, Вера, — наконец обратился ко мне Оливье, отмахнувшись от поставщика. — Хочешь что-то особенное или просто заблудилась в надежде?
— И то, и другое, — сказала я, — мне нужна ткань для платья. Не гламур, а чтобы было как воздух — видно, но не трогать.
Он поднял бровь, оглядел меня — взгляд цепкий, будто примеряет ткань к моей коже.
— У меня есть кое-что, — сказал, — но это не для всех. Ты умеешь ждать?
— Иногда, — ответила я, — иногда очень плохо.