Было слышно, как мадам Шанталь разговаривала с кем-то по телефону, голос строгий, французский акцент особенно резкий. Я ловила отдельные слова: «заказ», «срочно», «качество». В мастерской снова тишина, только иногда — вздохи, скрип стула, звон пуговиц.
Я вспомнила, как отец учил меня делать выкройки — терпеливо, осторожно, будто я — хрустальная. Он говорил: «Вера, главное — не бояться ошибок. В них живёт твой стиль». Я улыбнулась этому воспоминанию, но тут же накрыла тоска, будто кто-то выключил свет внутри.
Лили болтала с мамой о случайных клиентах — «Вчера заходила Мариетта, приносила пироги. Говорит, что Томас Гейль был в кафе, весь в белом, как ангел». Мама качала головой, улыбалась чуть-чуть, но улыбка исчезала быстро.
— Томас всегда был франтом, — говорила мама. — А пироги у Мариетты хорошие, только тесто иногда тяжеловато.
— Я люблю её яблочные, — вздохнула Лили. — Как в детстве.
— В детстве всё казалось вкуснее, — заметила я, машинально прокручивая пуговицу в руках.
Мадам Шанталь вернулась, взгляд у неё был строгий, но в глазах появилось тепло.
— Вера, попробуй вырезать деталь из этой ткани, — она протянула мне ножницы с гравировкой. — Не бойся, если ошибёшься.
Я взяла ножницы, ощутила их вес — старые, тяжёлые, удобные. Лезвия блестели, на ручке — буква «Ш», как будто это ключ к тайне мастерства. Я резала ткань, пальцы дрожали, но движение было точным. Мама наблюдала, губы сжаты, взгляд напряжённый.
— Хорошо, — тихо сказала мадам Шанталь. — Остальное доделаем вместе.
— Merci, — я улыбнулась, но внутри всё сжималось. В мастерской стало теплее, хотя сквозняк всё так же гулял под потолком.
В углу корзина с обрезками ткани — разноцветные, как конфеты, я иногда брала их домой, чтобы делать маленькие игрушки для соседских детей. Вчера Анна Кузнецова просила для внука — «пусть играет, учится шить». Я думала, что шитьё — это способ выжить, способ не сойти с ума.
Было слышно, как за стеной варили кофе — запах проникал сквозь щели, смешивался с ароматом хлопка и лавандового крема. Я ловила себя на мысли, что хотела кофе, но не решалась попросить.
В мастерской появился Пьер — мой брат, молчаливый, сутулый, с блокнотом под мышкой. Он кивнул мне, глаза у него были усталые, но в них было что-то живое, настоящее.
— Привет, — сказал он тихо, смотрел на маму.
— Ты опять не завтракал? — мама ворчала, но голос был мягче.
— Не хотелось, — Пьер смотрел на манекен, будто искал что-то.
— Ты рисуешь? — спросила я.
— Да, — он показал мне набросок — платье, странное, асимметричное, но интересное. Я улыбнулась.
— Надо бы попробовать сшить, — сказала я.
— Если мадам разрешит, — Пьер пожал плечами.
Мадам Шанталь посмотрела на нас, чуть улыбнулась:
— Вдохновение приходит к тем, кто работает.
Я кивнула. В мастерской снова наступила тишина, но она уже была другая — чуть мягче, чуть теплее.
С улицы доносился смех, девочка снова кружилась в платье, солнечный луч отражался в её волосах. Я ловила себя на том, что хотела выйти, побежать за ней, забыть про выкройки, про цены на хлопок, про усталость мамы.
Но я осталась — резала ткань, слушала скрип стула, ловила запах кофе. Мадам Шанталь поправляла мою руку, я снова кивала, пальцы дрожали, но я не сдавалась.
В мастерской всё оставалось по-прежнему — свет, пыль, тени, запахи, голоса. Но внутри меня что-то менялось, и я не знала, к чему это приведёт.
Глава 2
Дверь в кухню открылась с привычным, немного обиженным скрипом — будто сама квартира не одобряла моё возвращение, требовала объяснений за каждую задержку. Я стянула пальто, повесила на крючок — он качнулся, выдал трещину в стене, в которой уже поселилась паутина. Тишина встретила меня у порога: плотная, вязкая, как картофельное пюре, которое мама варила, когда не хотела говорить о важных вещах.
В кухне пахло варёной картошкой, горьким чаем, сыростью, старым деревом и чем-то ещё — воспоминаниями, не выветрившимися за все эти годы. Стены были покрыты потрескавшейся краской, пожелтевшей плиткой, кое-где выступала ржавчина, как веснушки на старом лице. Свет из окна был серым, ленивым, выдавливался сквозь мутное стекло, а лампа над столом только подчёркивала полумрак, не способная разогнать его полностью.