— Ты выглядишь так, как будто победила кого-то, — сказала Жюстин, — или себя.
Мадам Шанталь прошла вокруг, прищурилась.
— Это платье будет на показе, — сказала она, — и если кто-то спросит, кто его сделал, скажешь: ты. Не я, не мастерская, не Париж — ты.
Я кивнула, чувствуя, как внутри что-то хрустнуло — не от страха, а от облегчения.
В мастерской стало тихо, даже Лили перестала спорить, Клара ушла к своим выкройкам, Жюстин записывала имена, даты, мысли.
Я сняла платье, аккуратно сложила, почувствовала, как пальцы дрожат — не от усталости, а от того, что впереди было что-то важное, что-то, за что стоит бороться.
— Ты справилась, — сказала мадам, — теперь учись держать победу — не крепко, а бережно.
Я улыбнулась, впервые за долгое время почувствовала себя живой.
Солнце разливалось по полу, окна дрожали, в воздухе пахло тканью, нитками, простым счастьем — таким, которое не всегда можно объяснить.
Я смотрела на платье — и знала: впереди будет страх, будет зависть, будет борьба. Но сейчас — только я, ткань, мастерская, солнце, которое умеет прощать ошибки.
Глава 25
Вечер скользил по мастерской, как призрак: свет становился медным, воздух густым от мелкой пыли, разговоры — тише, будто никто не хотел спугнуть хрупкое равновесие. Я сидела у окна, смотрела, как за стеклом гудит город, как в окне напротив кто-то поливает цветы, а по тротуару идёт мужчина с огромным свёртком ткани, который кажется тяжёлым даже на расстоянии.
У меня на коленях лежало платье — новое, странное, будто не моё, а найденное где-то в чужом сне. Я трогала швы, искала ошибки, ловила себя на мысли, что хочу порвать всё, начать заново, но вместо этого только рассматривала — изгиб ворота, стежок на подоле, вышивку, похожую на дождь.
Мадам Шанталь расставляла по столу бумаги, считала счета, её пальцы двигались быстро, уверенно. Иногда она останавливалась, смотрела на меня, будто проверяла, не сбежала ли я в свои мысли.
— Ты думаешь, что всё закончится на показе? — спросила она вдруг, не глядя.
Я пожала плечами.
— Я не знаю, как должно быть. Мне страшно, мадам.
Она подошла ближе, села напротив, глаза — холодные, но в них блеск: тот самый, который появляется у неё, когда она видит удачную работу.
— Страх — часть дела, Вера. Если не страшно, значит, ты ничего не ставишь на карту. Ты готова выйти на сцену?
Я сжала пальцы, почувствовала, как ногти впиваются в ладонь.
— Я... Да, наверное. Или нет. Я хочу, чтобы платье заговорило само. Я боюсь говорить за него.
— Платье скажет то, что ты вложишь в него. А ты? Ты сможешь сказать своё?
В мастерской повисла пауза. За окном проехала машина, кто-то крикнул по-французски, внизу хлопнула дверь.
Лили подошла к зеркалу, вертела на себе своё творение — яркое, дерзкое, слишком «в тренде», чтобы быть вечным. Она бросила взгляд на меня, потом на мадам, выпрямила спину.
— Вам не кажется, что Вера слишком много думает? — сказала она нарочито громко. — Иногда надо просто делать, не мучиться.
Я посмотрела на Лили, поймала её взгляд — в нём была усталость, злость, зависть, что-то своё, нераскрытое.
— Иногда, — сказала я, — но иногда, если не мучиться, не получится ничего, кроме очередной копии.
Лили отвернулась, зашуршала бумагой. Мадам Шанталь улыбнулась — быстро, как тень.
— У каждого свой страх, — сказала она, — у каждого свой способ идти дальше.
В мастерской стало тише. Я встала, подошла к столу, провела рукой по свежей ткани, почувствовала, как дрожит — не только материал, но и я сама.
Жюстин пришла под вечер, принесла коробку пирожных, расставила по столу без лишних слов.
— Все нервничают, — сказала она, — даже те, кто делает вид, что им всё равно.
Я взяла эклер, откусила, почувствовала сладость, странную, чужую, будто пирожное — не еда, а попытка забыться.
— Вера, ты готова? — спросила Жюстин, — если всё пойдёт не так?
Я посмотрела на неё, потом на платье, потом на мадам.
— Если всё пойдёт не так, я начну сначала.
Жюстин улыбнулась, кивнула. Лили усмехнулась, Клара закатила глаза, мадам Шанталь подняла бровь, а я вдруг почувствовала, что могу дышать.
Вечер опускался на мастерскую, в окне отражались лица — не только мои, но всех, кто был рядом. Я смотрела на платье, на свет, на людей, которые шили и спорили, и вдруг поняла: страх — не враг, а часть дороги.
Я взяла иглу, провела по ткани, почувствовала, как дрожит — но теперь не от страха, а от предвкушения. Впереди — показ, вопросы, новые ошибки. Но сейчас я была здесь — с платьем, с собой, с теми, кто умеет идти дальше, даже когда страшно.