В мастерской пахло нитками, сахаром, старой бумагой, чужими надеждами — и это был лучший из возможных вечеров.
Глава 26
Ночь перед показом разрезала Париж на куски — свет фонарей, отражения в лужах, шёпот улиц, который не спит никогда. Я шла домой медленно, словно с каждым шагом пыталась оттянуть встречу с завтрашним утром. В руках — пакет с платьем, оно казалось тяжёлым, будто внутри него прячется мой страх.
В квартире — тишина, только Пьер в полумраке читает, лампа у него дрожит на столе, отблески бегут по стенам. Я остановилась в дверях, смотрела на брата — он не заметил меня сразу, был погружён в книгу, читал вслух, губы двигались, но слов я не слышала. На кухне — пустая чашка, на подоконнике — записка от мамы, короткая: «Удачи завтра. Я верю». Странно, но это резануло, как стекло. Я не знала, чему верит мама — мне или себе.
Пьер поднял голову, увидел меня, кивнул.
— Ты не спишь, — сказал он тихо, голос хриплый, будто простуженный.
— Не могу. Завтра показ.
Пауза, он смотрит на меня, в глазах тревога, но молчит.
— Ты боишься? — спрашивает наконец.
— Всегда боюсь, — отвечаю, сажусь рядом, кладу пакет на стол. — Когда не боюсь, значит, что-то не так.
Пьер пожимает плечами, смотрит на руки, потом на меня. В его взгляде — что-то знакомое, старое, как наш дом, как потерянные игрушки.
— Я видел твоё платье, — говорит вдруг. — Оно… другое. Странное.
Я улыбаюсь, смотрю на ткань — она кажется живой, будто в ней спрятаны мои мысли, мои страхи, мои попытки спастись.
— Ты думаешь, оно кому-то нужно? — спрашиваю.
Пьер медлит, потом кивает.
— Если оно нужно тебе, остальное неважно.
Молчание, в котором слышно только дыхание, стук сердца, шум города за окном.
— Ты хочешь, чтобы я пришёл завтра? — спрашивает Пьер.
Я смотрю на него, вижу напряжённые пальцы, сутулые плечи, усталые глаза.
— Да. Если сможешь.
Он кивает, возвращается к книге, но я вижу — он не читает, просто ждёт, когда тишина станет менее тяжёлой.
Я встаю, иду в свою комнату. Там — эскизы на полу, на стене — старый рисунок, который когда-то сделал папа, в углу — дневник, в котором я пишу только ночью, когда не могу говорить вслух.
Я сажусь на кровать, раскладываю платье, провожу пальцем по вышивке. Ткань холодная, но в ней — тепло моих рук, усталость, надежда, отчаяние. Я думаю о мадам Шанталь, о Жюстин, о Лили, о Кларе, о Рене, о Люсьене, о Габриэле — все они завтра будут там, смотреть, оценивать, ждать ошибки.
Внутри — шум, тяжёлый, как глухой дождь. Я пытаюсь уснуть, но мысли бегут по кругу: что если всё провалится? Что если я не выдержу? Что если меня забудут?
Я слышу, как Пьер закрывает книгу, как мама заходит на кухню, как за окном скрипит балконная дверь. В квартире пахнет старой бумагой, холодным чаем, дождём, который не закончится до утра.
Я встаю, подхожу к окну, смотрю на город — он спит, но дышит. Внизу — свет кафе, где Мариетта убирает столы, на углу — киоск Оливье, закрыт, но на двери записка: «Завтра — новый товар». Всё готовится к чему-то, даже если никто не знает, что будет.
Я возвращаюсь к кровати, смотрю на платье, беру дневник, пишу:
«Я боюсь. Я хочу, чтобы завтра не было концом, а началом. Я хочу быть собой, даже если это слишком громко или слишком тихо для этого города.»
Скрипит окно, слышно, как мама говорит с Пьером — тихо, почти ласково. Я улыбаюсь, закрываю дневник, ложусь, слушаю, как ночь становится ближе.
Я не знаю, что будет завтра. Но сейчас — я дышу, я жива, я слышу, как город зовёт меня идти дальше.
Глава 27
Утро показалось чужим — слишком ярким, слишком шумным, будто город решил объявить праздник, а я забыла пригласительный. В комнате пахло утренним хлебом, мокрым асфальтом, тревогой. Я смотрела на платье: оно лежало на стуле, тихое, будто ждало — не решится ли его хозяйка сбежать.
В ванной — зеркало, мутное, трещина у края, зубная щётка, неубранная с вечера. Я смотрела на себя: лицо бледное, глаза — слишком большие, волосы спутаны. Пульс в висках — как чужой шаг за дверью. Я пыталась собраться: макияж, волосы, одежда — всё казалось слишком важным и одновременно ненужным. Почему-то захотелось надеть что-то простое — серую рубашку, старые джинсы, пусть все видят, что внутри я не глянцевая, а настоящая.