Показ заканчивается слишком быстро — модели исчезают, свет гаснет, публика взрывается голосами. Я стою за ширмой, держу платье, слышу, как Жюстин смеётся, как Пьер пробирается ко мне сквозь толпу, как мадам Шанталь говорит:
— Иди, принимай поздравления.
Я выхожу — неуверенно, но не прячусь. Меня окружают — Клара с улыбкой хищника, Лили с телефонной камерой, Рене с блокнотом, Мария Симон с прядью рыжих волос на пальце, мадам Шанталь с глазами, в которых впервые — гордость.
— Ты справилась, — говорит она, — теперь держи себя. Это твой вечер.
Я стою в свете, среди запахов духов, пыли, пота, слышу слова, смеюсь, отвечаю, иногда просто смотрю, как всё происходит вокруг, как город становится другим, как страх превращается в силу.
Платье — не просто ткань, а часть меня, часть тех, кто был рядом, кто ушёл, кто остался. Я держу его, чувствую, как оно дрожит вместе со мной, как внутри появляется новое чувство — не победы, не триумфа, а возможности. Я не знаю, что будет дальше — но сейчас я здесь, и этого достаточно.
Глава 29
Я вошла в комнату, где стены были обиты серым материалом — плотным, будто туман, который не рассеивается даже при ярком свете. Здесь не было ни окон, ни привычных трещин в штукатурке, только ровные поверхности, свет от ламп — мягкий, но настойчивый, и запах: пластик, свежие кабели, кофе, едва заметные духи, которые оставили ведущие перед эфиром. На столах — микрофоны с красной лампочкой, тонкие наушники, листы с распечатками, за стеклянной перегородкой — операторы, их лица казались невидимками, полузабытой частью механизма.
Я села у стены, в самом углу, где свет был чуть слабее, а воздух — тише. Сердце стучало, как в детстве перед экзаменом, ладони потели, хотя температура в комнате была идеальной — ни жарко, ни холодно. Мне хотелось стать незаметной, раствориться в этих серых стенах, но волна тревоги поднималась выше — с каждым щёлчком кнопки, с каждым глухим гулом вентиляции.
Рене Лапорт сидел за столом, выпрямленный, в классическом костюме: очки на цепочке, ухоженная борода, лёгкая улыбка. В его руках — листы с заметками, на которых я заметила своё имя, а рядом — чашка с кофе, давно остывшим, но всё ещё источающим аромат бодрости. Он говорил с ведущей, которая поправляла микрофон, проверяла звук, бросала короткие взгляды на стеклянную перегородку, за которой операторы жестикулировали, обсуждая что-то на жестах.
Я слышала, как ведущая начала эфир — голос был ровным, чуть натянутым, будто натянутым на струну.
— Сегодня у нас в гостях известный критик моды, Рене Лапорт. Мы говорим о новых именах, о скандалах, о праве на успех и о том, почему одни становятся звёздами, а другие исчезают в тени.
Щёлкнула кнопка, лампочка загорелась ярче, в комнате стало ещё тише. Я услышала, как Рене отвечает — спокойно, с той самой иронией, которую я запомнила с первой встречи.
— Мода всегда была ареной для страстей, — сказал он, — но настоящая сила проявляется не в скандалах, а в умении выстоять, когда вокруг бушует шторм. Вера Алексеева — один из тех людей, о которых хочется говорить, даже когда шум вокруг слишком громкий.
Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло — благодарность, тревога, желание плакать. Я провела рукой по листу своих заметок, которые принесла с собой — на всякий случай, если захотят пригласить меня к микрофону.
В эфире зазвучала музыка — короткая, словно вздох. Ведущая улыбнулась, спросила:
— А если всё, что говорят, правда? Как отличить талант от мифа?
Рене усмехнулся.
— Очень просто, — сказал он, — талант всегда оставляет след. Не в газетах, не в заголовках, а в людях. Я видел, как Вера работает — день за днём, без права на ошибку, без поддержки, которую получают многие. Её вещи не похожи на то, что делают остальные. В них — голос, в них — характер, в них — риск.
Я слушала, как его слова проникают в пространство комнаты — с каждым новым предложением волнение уходило, уступая место тому странному чувству, когда тебя действительно видят.
Ведущая кивнула, записала что-то на листе.
— Но ведь сейчас много говорят о скандалах, — сказала она, — и критика бывает жестокой. Не слишком ли опасно поддерживать новые имена?
Рене поднял глаза, посмотрел на оператора за стеклом, потом на микрофон, будто хотел, чтобы его услышали не только в этой комнате.
— Опасно не поддерживать, — сказал он, — потому что тогда мы теряем будущее. Да, были публикации, были обвинения — но ни одно слово Сержа не перечёркивает труд, который я видел у Веры. Я не говорю о безупречности, я говорю о честности.