Окно — пыльные лучи, тени бегут по полу, будто пытаются сбежать. В письме — тревога, ожидание, тоска. Не знаю, кому оно — бабушке? Себе?
Другое письмо — бумага тонкая, почти прозрачная.
"Вова работает допоздна, Пьер опять болеет. Я не справляюсь, но не могу сказать им правду. Вера ещё маленькая, она не спрашивает, но я вижу — она чувствует всё..."
Шорох бумаги — короткий вздох, пауза между словами. Перебираю письма, складываю на колени, пальцы липнут от пыли.
Шаги на лестнице — мама. Она входит на чердак, в дверях замирает, взгляд усталый, но в глазах — тревога, будто она знала, что я найду её тайны.
— Ты нашла мою коробку, — говорит она тихо.
Я киваю, не прячу письма.
— Я искала ответы, — говорю, — не знала, что найду.
Мама подходит, садится рядом, кладёт руку на мои пальцы — жест осторожный, почти забытый.
— Я писала их ночью, — говорит она, — когда не могла спать. Иногда казалось, что если не записать — сойду с ума.
Я смотрю на морщины вокруг её глаз, на седые волосы, которые сегодня особенно тусклые.
— Ты никогда не говорила мне… — начинаю, но слова застревают.
— Я не умела говорить, — говорит она, — всегда легче писать. Тогда никто не перебивает, никто не спорит.
Я беру письмо, читаю вслух:
"Я боюсь, что дети вырастут и никогда не узнают, почему я осталась. Почему не сбежала, как хотела…"
Мама улыбается, но в этом — горечь, облегчение.
— Ты думаешь, я плохая? — спрашивает она.
Я качаю головой, слов нет.
— Я хотела, чтобы вы были сильными, — говорит она, — но иногда сама не знала, как это сделать.
В комнате — только шорох бумаги, только дыхание, только свет, который ложится на письма, как отпечаток времени.
— Ты жалеешь? — спрашиваю.
Она проводит рукой по письму, смотрит вдаль через окно — кусочек неба, больше ничего.
— Иногда, — говорит она, — иногда нет. Всё смешалось: страх, любовь, усталость. В письмах проще разобраться.
Я перебираю письма, ищу своё — оправдание, объяснение, хоть один ответ.
— Ты писала о папе, — говорю, — иногда кажется, что я его не помню.
Мама вздыхает, кивает.
— Он был добрым, — говорит она, — но тоже не всегда знал, что делать. Мы все ошибаемся.
Ещё одно письмо:
"Сегодня Вера нарисовала солнце на стене. Я не ругалась, потому что иногда хочется, чтобы в доме было хоть немного света…"
Я улыбаюсь — невидимо для неё.
— Ты помнишь тот день? — спрашиваю.
Мама смотрит на меня, в глазах мелькает что-то мягкое.
— Помню, — говорит она, — ты тогда сказала, что солнце должно быть большим, чтобы папа его увидел.
Мы сидим на чердаке, среди пыли, писем, теней, которые двигаются по стенам, как забытые мысли.
— Ты часто писала бабушке? — спрашиваю.
— Иногда. Иногда самой себе. Иногда даже тебе, но не отправляла.
Я смотрю на её руки — крупные, крепкие, но сейчас дрожат.
— Можно прочитать? — спрашиваю.
Она кивает, протягивает одно из писем.
"Вера выросла — теперь она спрашивает, почему я плачу, когда никто не смотрит. Я не умею объяснять, почему всё внутри иногда болит…"
Я кладу письмо на колени, тяжесть, но и тепло.
— Ты часто плакала? — спрашиваю.
— Да, — говорит она, — но не из-за вас. Из-за себя.
Я смотрю на коробку, на письма, на свет, который становится мягче.
— Ты хочешь, чтобы я знала всё? — спрашиваю.
Мама вздыхает.
— Не всё, — говорит она, — только то, что поможет тебе не бояться.
Я перебираю письма, каждая строка становится частью меня.
— Иногда кажется, что ты совсем другая, — говорю я.
— Я умею быть разной, — говорит она, — но внутри всё одно: страх, любовь, усталость.
Мы сидим долго, иногда молчим, иногда читаем вслух.
— Пьер знал про письма? — спрашиваю.
— Нет, — говорит она, — он не спрашивал.
Я улыбаюсь.
— Он всегда был тихим.
Мама кивает.
— Ты похожа на него, — говорит она, — когда молчишь.
Последнее письмо:
"Если когда-нибудь Вера спросит, почему я не всегда была рядом, пусть знает: я боялась, что если стану слишком близкой, она перестанет верить в себя…"
Слова — как карта, которую нужно расшифровать.
— Ты думаешь, я верю в себя? — спрашиваю.
— Иногда, — говорит она, — иногда нет. Но ты сильнее, чем думаешь.
В комнате — только шелест бумаги, только дыхание, только свет, который ложится на письма, как обещание.