Молчал, закрыл книгу, смотрел в окно. Я понимала, что разговор окончен, не начавшись.
Мама поставила чашку на стол, звук — как финал симфонии, но никто не аплодировал. Она смотрела на меня, потом на часы.
— Ты не поела, — сказала она.
— Не хочу.
— Почему?
— Просто не хочу.
Молчала. Я тоже. Звуки капель из крана, сквозняк по полу, запах табака — всё смешивалось, становилось фоном. Я думала, что если бы кто-то зашёл сейчас, он бы подумал, что здесь никто не живёт, только призраки.
За окном тополь качался, ветка стучала по стеклу. Я вспоминала, как в детстве рисовала на этом стекле пальцем сердечки, мама ругала, но потом стирала сама, чтобы не осталось следов. Теперь никто не рисовал, стекло было грязным, покрытым плёнкой времени.
— Ты была у мадам Шанталь? — спросила мама вдруг.
— Да.
— Как она?
— Как всегда.
— Клара приходила?
— Нет.
— Она обещала зайти, — мама сказала это, как будто Клара — часть мебели, забытая, но необходимая.
— Может, зайдёт позже.
Мама кивнула, закурила снова — третья сигарета, рука дрожала, но она делала вид, что всё нормально. Я смотрела на её пальцы — крупные, сильные, но сейчас они казались слабыми, уставшими.
Пьер встал, взял книгу, ушёл, не прощаясь. Я слышала, как хлопнула дверь, потом — тишина, ещё более плотная.
Мама смотрела на меня, потом в окно, потом снова на меня. Я понимала, что она хотела что-то сказать, но не могла. Я тоже хотела, но не знала, с чего начать. Мы сидели, смотрели друг на друга, потом на пустые тарелки, потом на часы.
— Вера, — сказала мама тихо, — тебе надо поесть.
— Я не голодна.
— Ты всегда так говоришь.
— Я правда не голодна.
— Ты слишком много работаешь.
Я молчала, не хотела спорить, не хотела объяснять. Молчание стало тяжёлым, давящим.
— Пьер замкнулся, — сказала мама вдруг.
— Я знаю.
— Ты поговори с ним.
— Он не слушает.
— Ты попробуй.
Я кивнула, не уверена, что попробую. Мама смотрела на фотографии на стене, на часы, на пятно на скатерти.
— Папа бы нашёл слова, — сказала она.
— Папа умел говорить.
— Да.
Снова тишина. Я чувствовала, как холод пробирается по полу, сквозняк гуляет, как призрак. Я смотрела на окно — за ним только тополь, двор, кошка. Ничего.
Мама вдруг встала, пошла к раковине, включила воду, мыла чашки. Звук воды — как дождь, который никогда не закончится. Я сидела, смотрела на её спину — сутулую, уставшую, но всё ещё сильную.
— Ты встретила Мариетту? — спросила вдруг.
— Нет, а что?
— Она обещала принести хлеб.
— Я куплю завтра.
— Хорошо.
Мама выключила воду, поставила чашки на полку, закурила снова — четвёртая сигарета, я считала, чтобы не думать о другом.
— Вера, — сказала она, — ты помнишь, как мы ездили в Версаль?
— Да.
— Тогда была такая хорошая погода.
— Тогда всё было иначе.
— Да.
Молчали. Я смотрела на доску, на царапины, на пятно на скатерти, на часы. Казалось, что время остановилось, но всё равно шло.
Мама села за стол, смотрела на меня, потом в окно. Я тоже. За окном — ничего. Тополь, двор, кошка. Только мы, только тишина.
Глава 3
Поздний вечер. Не ночь, ещё не то время, когда город за окнами окончательно сдаёт себя тьме, а я — себе. Комната наполнилась вязким полумраком: свет фонаря на улице пробирался сквозь занавеску, оставлял кривую полосу на ковре, будто кто-то неаккуратно провёл кистью по холсту. Я сидела на кровати, закутавшись в старый плед с выцветшими цветами — розы, ромашки, какие-то неопознанные бутоны, всё это когда-то было ярко, теперь выцвело, как мои детские страхи. Плед пах прошлым: пылью, шерстью, чуть-чуть мятой, иногда мне казалось — даже папой, если долго вдыхать и закрыть глаза.
На столе — россыпь ниток, тетрадь с выкройками, стакан воды со слабым отражением ночника. Вода покачивалась, когда я двигала рукой — будто внутри тоже кто-то боролся с волнением. Я долго не решалась открыть письмо. Оно лежало между страниц тетради, жёлтая бумага, потёртые углы, чернила местами скучали по бумаге, размазались, как слёзы. Вечер тянулся, я медлила, будто могла оттянуть неизбежное — не открывать, не читать, не вспоминать.
Я слышала из кухни, как мать уронила ложку — глухой звук, потом её шаги, потом снова тишина. Пьер, кажется, ушёл в свою комнату, дверь закрылась, за ней — другой мир, в котором тоже не хватало слов. Я ловила себя на мысли: если бы сейчас заглянула Анна Кузнецова, она бы сказала: «Вера, нельзя держать в себе — письма надо читать сразу». Но я не Анна, я не умею сразу.