В комнате становилось темнее, фонарь на улице гас, оставался только слабое свечение от экрана телефона — я не брала его в руки, пусть молчит. Я слышала, как за стеной в другой комнате мама ворочалась, вздыхала, потом стихали шаги. Пьер, наверное, всё ещё читал, или просто смотрел в потолок, как и я.
Я закрыла глаза, но не спала. В голове — голос отца, не слова, а интонация, чуть хриплая, усталая, но всегда ласковая. Я вспоминала, как он учил меня вязать узелки — «Не бойся, если запутаешься, всегда можно распустить и начать заново». Я улыбалась в темноте — слёзы уже высохли, осталась только тёплая дорожка на щеке.
Плед пах домом, прошлым, надеждой, которая давно протёрлась, как эти цветы. Я думала: если бы сейчас кто-то постучал, я бы не ответила — не потому что боялась, а потому что нет сил.
В комнате становилось совсем тихо, только иногда было слышно, как вода капала в раковине на кухне — мама не докрутила кран, я забыла напомнить. Звук капли — как отсчёт времени, как часы, которые никто не заводил.
Я думала о завтра: мастерская, выкройки, мадам Шанталь, Лили, Клара с её записками, мама — усталая, молчаливая, Пьер — замкнутый, далёкий. Всё повторится, как вчера, как месяц назад, как год назад. Я смотрела на письмо — оно чуть светилось в темноте, будто хранило в себе кусочек света.
Я трогала плед, перебирала нитки, закрывала глаза, слушала голос внутри. Он не уходил, не исчезал, просто становился ещё тише, ещё роднее. Я лежала, не двигалась, дышала, считала вдохи, считала капли, считала узелки на нитке.
Комната наполнилась тишиной, одиночеством, предчувствием потерь. Я держала письмо, как оберег, как память, как надежду, которая не требовала слов.
Глава 4
Утро всегда приходило в порт иначе, чем в городе. Свет не проникал сквозь облака — он скользил по мокрым плитам, цеплялся за ржавые пятна на кранах, будто день начинался не с солнца, а с гудка какого-то дряхлого судна, которого никто не ждал. Я помнила этот воздух: сырой, вязкий, с привкусом металла и соли, он обволакивал кожу и волосы, делал всё вокруг чуть тяжелее, чем обычно.
Где-то вдалеке трещали краны, слышались крики рабочих, щелчки зажигалок, вспышки сигаретного дыма, который тут не пах уютом, а просто добавлял к общей палитре грязи и усталости. Каменные плиты под ногами были скользкими от тины, тут и там лужи с радужной плёнкой машинного масла, пара капель скатывалась с подошвы, оставляя след.
Отец таскал ящики — лицо в поту, руки в синеве вен, глаза щурились на серые облака. Я видела его со стороны: спина чуть согнута, как будто он нес не только груз, но и всё, что не успел сказать нам — мне, маме, Пьеру. Он шёл вдоль причала, сапоги хлюпали по воде, в кармане — письмо для меня, я ещё не знала об этом, но оно уже грело ему грудь.
Рядом рабочие — кто-то матерился, кто-то смеялся, кто-то просто молчал и глотал сигаретный дым. Один — с красной кепкой — ворчал:
— Ночью опять дождь был, всё насквозь промокло. Краны заедают. Дюваль, ты масло проверил?
— Масло? Да кому оно нужно, если тут всё равно всё течёт, — отвечал ему другой, засовывая руки в карманы брезентовой куртки.
— А ты бы попробовал ночью тут постоять, — третий кивал в сторону причала, — ветер такой, что уши отвалятся.
Они говорили ни о чём, но в этих словах был весь порт, вся усталость, вся рутина. Отец слышал их, улыбался краешком губ, не вмешивался.
Ящик, который он тащил, скользил, цеплялся за край плиты — отец наклонился резко, на секунду замер, потом бросился помочь, чтобы никто не увидел, что трудно. В этот миг лицо его стало совсем другим — не рабочим, не отцом, а просто человеком, которому вдруг стало слишком тяжело.
Он схватился за грудь, сделал шаг, потерял равновесие. Всё вокруг шумело — треск кранов, гудки кораблей, крики рабочих — и никто не заметил, что один человек вдруг стал незаметным. Только рабочий на соседнем кране — высокий, с грязной рубашкой, — смотрел в сторону, увидел, как отец оседает, крикнул:
— Эй! Кто там?! Дюваль, ты что?
Крики раздались, но не сразу дошли до остальных — шум глушил всё. К телу подбежали, пытались реанимировать, звонили в "Скорую", кто-то матерился шёпотом, кто-то просто стоял и смотрел, будто ждал, когда всё вернётся на место.
Я слышала, как один рабочий, молодой, с тёмными руками, говорил другому:
— Слушай… Ты когда-нибудь думал, что всё вот так может оборваться? Просто… бах — и нет никого.
— Дурак ты, Жак, — отвечал тот, — не думай о таком.
Полиция приехала почти одновременно со "Скорой" — машины скользили по мокрому асфальту, тормозили резко, свет фар отражался в лужах. Всё выглядело буднично — мешки, масло, перчатки, кто-то нюхал воздух, морщил нос: «Соленое всё, не отмыть».