В этот момент на верхней площадке лестницы появляется маленькая энергичная фигурка.
— Бу! — хихикает она, кружась в своем мини-платье. Елизавета врывается в комнату, как маленький торнадо, полный энергии.
— Ладно, я тебя больше не боюсь, — сохраняю спокойный голос, хотя жду, что Ксения последует за ней, но лестница остается пустой.
— Лаура, ты еще не одета? — Вопрос Елизаветы больше похож на нетерпеливое подталкивание. — Я здесь, чтобы пригласить тебя на ужин.
Отсутствие ее матери — небольшое облегчение.
— Я не знаю, какое платье надеть, — признаюсь, высунув язык.
— Лаура! Ты уже взрослая! — пытается отругать меня, ее маленькое личико серьезно. — Ты должна все знать.
О, моя милая девочка, если бы только это было правдой.
— Ну, иногда взрослые… — опускаюсь на колени, подыскивая слова, которые могли бы соединить наши миры, — им приходится делать сложный выбор, как и детям.
— Все в порядке, Лаура, — она торжественно кивает. — Иногда я не знаю… — делает паузу, ее лицо скривилось в раздумье, — почему Юрий грустит, но я обнимаю его сильнее всех.
Не знаю, кто такой Юрий, но слегка киваю, сдерживая любопытство.
— Может быть, позже ты расскажешь мне о Юрии.
Елизавета просто кивает, ее маленькое личико снова сияет.
— Елизавета, дорогая, ты не поможешь мне выбрать? — Я жестом показываю на платья в своих руках и наклоняюсь, чтобы показать ей.
Она с нетерпением показывает на платье McQueen.
— Это! — Она сияет. — Оно того же цвета, что и мое! — И снова кружится, платье веером развевается вокруг нее.
— Отличный выбор.
Направляясь в гардеробную, чувствую волнение, наступает момент знакомства с родственниками.
— Поторопись, Лаура! — тон Елизаветы меняется, ее внутренний генерал берет на себя ответственность. — Дедушка ждет.
— Дедушка? — спрашиваю я. — Что это значит?
— Дедушка — значит дедушка, — просвещает она меня, гордо выпячивая грудь. — Дедушка ждет не дождется встречи с тобой.
И вот так тепло улетучивается, сменяясь холодным чувством ужаса.
Я в полном ахуе.
Григорий сидит напротив нас, считая себя главной шишкой, а вокруг него расположились его подручные. Они смотрят на нас так, словно мы мальчики из воскресной школы, которых можно столкнуть.
Большая ошибка.
Миша и Ари обходят меня с флангов, мышцы напряжены, готовы к действию. Мы не просто большие, мы — чертова крепость, и эти клоуны скоро узнают об этом.
Команда Васильева ведет себя осторожно, никогда не собирая своих главных псов в одном месте — умно, но недостаточно. Вот и я, скрестив руки, выгляжу тем самым грубияном, каким меня знают. Мои кулаки чешутся от желания подраться, они спрятаны, но готовы. У меня репутация, от которой взрослые мужики писают в штаны, и хотя у них больше численность, у нас есть сила.
— Послушай, Григорий... — наклоняюсь к нему, мой взгляд сверлит его, как дрель. Моя рука небрежно ложится на стол, в нескольких дюймах от спрятанного под ним пистолета. — Тебе и твоей веселой банде пройдох лучше начать петь другую мелодию. Мы здесь не для любезностей. — Я откидываюсь назад, бросаю холодный взгляд. — Я здесь, чтобы дать вам выбор. Верните то, что украли, или готовьтесь к буре.
Ухмылка Григория растягивается, словно он король мира, а его головорезы образуют вокруг нас барьер в виде полумесяца. В воздухе висит напряжение, словно мы находимся на острие ножа.
Я вижу, как он неловко ерзает на своем стуле.
— Ты блядь, издеваешься надо мной? — Григорий сплевывает, его голос сочится презрением. — Вы трое думаете, что мы принадлежим вам? Васильев правит этими улицами, Морозов, а не твое жалкое подобие семьи.
— Морозовы слова на ветер не бросают. Шесть десятилетий наша семья правила этими загаженными улицами. Наше наследие построено на крови, железе, верности. Все их матери знают, что у нас самая большая и сильная армия в округе.
Я оглядываюсь по сторонам и с издевательской ухмылкой осматриваю людей Григория.
— Ари, — киваю в сторону гиганта, стоящего рядом, — может в одиночку расправиться с твоей жалкой командой. Без труда.
Григорий сжимает челюсть, на виске пульсирует вена. Он знает, что его загнали в угол, но он не из тех, кто сдается без боя.
— Морозов, — рычит он, его голос груб, как гравий, — ты думаешь, что можешь просто войти сюда и диктовать условия?
Ответом мне служит холодная улыбка, не доходящая до глаз.
— Я не думаю, Григорий. Я знаю.
Он — зверь, мускулистый и закаленный в боях, но в этот момент в его глазах мелькнула неуверенность. Это едва заметная трещина в броне, но это все, что мне нужно.
Миша, стоящий как безмолвный призрак у меня за спиной, издает тихое насмешливое фырканье. Ари, человеческий эквивалент военной машины, смотрит на Григория взглядом, от которого может застыть кровь.
— Послушай, у меня нет времени тратить его на вас, тараканов, — рычу я. — У вас есть время до конца этой недели, чтобы вернуть груз, — подавшись вперед, кладу руки на стол и нависаю над ними. Мышцы на предплечьях напрягаются, когда я впиваюсь пальцами в полированное дерево, не оставляя сомнений в том, что серьезно настроен.
Мои мысли постоянно возвращаются к Лауре. Я оставил ее дома, чтобы разобраться с этими идиотами. От одной мысли о том, что она там, наедине с Ксенией, у меня сводит челюсти. Ксения известна не очень-то теплым и пушистым характером.
— Считайте это единственным предупреждением, — бросаю взгляд на Мишу и ловлю его легкий кивок, ясно дающий понять, что он готов развязать ад, если понадобится. Его пальцы неуловимо тянутся к пистолету, спрятанному под пиджаком.
Григорий вздрагивает, его люди напрягаются, руки тянутся к спрятанному оружию. Я чувствую, как в воздухе витает жестокость, готовая превратиться в бурю.
— Следи за языком, Морозов, — предупреждает Григорий, в глазах мелькает опасность. — У нас здесь достаточно огневой мощи, чтобы сделать из тебя и твоих ребят швейцарский сыр.
Я не могу удержаться от усмешки.
— Думаешь, огневой мощи достаточно? Думаешь, оружие делает тебя сильным? — Я встаю, возвышаясь над столом. — Дело не в оружии, Григорий. Дело в желании использовать его. И поверь мне, желание у нас есть.
Я бы с удовольствием искромсал твое лицо, но сегодня не собираюсь портить свой костюм кровью.
Миша сдвигается с места — едва заметное движение, но достаточное, чтобы послать четкое сообщение людям Григория. Ари хрустит шеей — зловещий звук в напряженной тишине.
Григорий смеется принужденно, это слабая попытка отвоевать свои позиции.
— Громкие слова, Морозов. Но слова тебя не спасут.
— Мы будем на связи, Григорий. Скажи этому чертову Ивану Васильеву, чтобы вернул то, что принадлежит нам, или готовьтесь к аду. Это единственное предупреждение.
Когда мы поворачиваемся, чтобы выйти из ресторана, я чувствую, как глаза Григория горят у нас за спиной.
Миша рядом со мной, его голос тихий: — Это будет ужасно.
Я киваю, чувствуя, как назревает неизбежная стычка.
— Мы ударим их по больному месту. Они хотят войны, и они ее получат.
— Мы подготовили людей, босс. Они заряжены и ждут приказа. Это не просто стычка, это декларация. Они не поймут, что с ними случилось, — уверяет меня Миша.
— Мы бьем быстро, беспощадно, — инструктирую я Ари. — Иван Васильев должен заплатить за то, что украл у нас.
Морозовы никогда не встают на колени, тем более перед ебанутым Васильевым или любым другим претендентом.
Я смотрю на часы.
— Блядь. Уже пора, — выплевываю проклятие. В голове мелькает лицо Лауры. — Поехали. Пришло время представить мою будущую жену семье. В одиночку у нее не будет ни единого шанса.
Машина рассекает Нью–Йоркскую ночь как нож, а улицы за окном превращаются в сплошное пятно теней и неона. Глаза Ари прикованы к дороге, но я вижу, что он готов превратить машину в таран, если заметит крыс Васильева, следящих за нами. Миша тоже не сводит глаз, сканируя каждый переулок и угол, словно ожидая взрыва бомбы.