Однажды, когда София особенно долго и безуспешно билась с особенно капризным коконом, Лука вдруг протянул ей небольшой лоскуток ткани. Не сверток, а просто отрезанный кусочек, размером с ладонь. Шелк был невероятно легким, почти невесомым, цвета первой весенней листвы, но с едва уловимым золотистым отливом, который проявлялся только при определенном угле падения света. «Prova», – сказал он просто. Не «guarda» (посмотри), а «prova» (попробуй, прочувствуй). София взяла ткань. Она была нежной, как лепесток, и в то же время удивительно прочной, упругой. Она прижала ее к щеке. Шелк был прохладным, но мгновенно принял тепло ее кожи. Закрыв глаза, она водила подушечками пальцев по поверхности. Гладкость. Легкость. Игра света.… И вдруг в голове возник образ. Яркий, четкий, как вспышка. Платье. Не для показа, не для продажи. Для себя. Струящееся, воздушное, ловящее малейшее дуновение ветра, переливающееся золотом и зеленью, как листва на солнце. Силуэт вырисовался мгновенно, каждая драпировка, каждый шов. Она открыла глаза и встретила взгляд Луки. Он смотрел на нее пристально, его серые глаза в этот момент были не озерами, а теплыми, глубокими лужами после дождя, отражающими свет. «Vedi?» (Видишь?) – спросил он тихо. «Lui parla con te». (Он говорит с тобой).
«Sì», – прошептала София, не в силах сдержать дрожь в голосе и первую, настоящую, не горькую улыбку за бесконечно долгое время. «Lui… canta». (Да… Он поет).
В тот вечер, вернувшись в свою каменную келью, София долго стояла у окна, глядя на темнеющее озеро, сжимая в руке тот лоскуток шелка. Ощущение его на коже не отпускало. Платье в ее голове было таким живым. Наконец, с решимостью, с которой идут на расстрел, она достала с верхней полки шкафа заброшенный блокнот для эскизов. Толстый, с черной кожзамовой обложкой, когда-то дорогой, теперь потертый и пыльный. Она села за грубый деревянный стол, поставила рядом керосиновую лампу (электричество в Оливето было капризным). Открыла обложку. Страницы были девственно белыми, пугающе пустыми, как ее жизнь последний год. Последний рисунок в нем датировался годом назад – набросок платья из той самой предательской коллекции «Aqua Vitae». София резко перелистнула страницу. Чистота. Пустота. Вызов.
Она взяла карандаш. Простой графитовый стержень. Рука дрожала. Карандаш завис над бумагой. «Не могу. Не получится. Все кончено». Она сжала веки, чувствуя, как подступает знакомая волна отчаяния. Но под пальцами другой руки она ощущала лоскуток. Тот самый. Зеленый. Золотой. Дышащий. «Lui parla con te… Lui canta…» Она открыла глаза. И провела первую линию. Робкую, дрожащую. Потом вторую. Более уверенную. Потом силуэт. Плавный изгиб плеча, линия талии, расширяющаяся к низу юбка, которая должна была струиться, как вода, но легче, воздушнее. Она рисовала быстро, почти лихорадочно, не думая о пропорциях, о технике, о коммерции. Она слушала ткань. Видела, как она ляжет на тело. Чувствовала ее движение. Она нарисовала платье из тяжелого шелка цвета спелого вина, который Лука ткал на прошлой неделе – строгое, с драматичной драпировкой на спине, подчеркивающее силу. Потом – тунику из прозрачного шифона цвета утреннего тумана, расшитую мельчайшими бисерными «каплями» (но не Swarovski! Чем-то натуральным, перламутром речного моллюска, наверное…). Идеи текли, как вода из родника, который вдруг пробился сквозь камень. Она не рисовала коллекцию. Она рисовала чувства. Ощущения. Возрождение. Она заполнила шесть страниц, прежде чем карандаш выскользнул из онемевших пальцев. Она откинулась на спинку стула, ошеломленная. Внутри горело. Не пламя триумфа, а теплый, ровный огонек надежды. Творчества. Жизни.
На следующий день она пришла в мастерскую раньше обычного. Солнце только поднималось над горами, окрашивая пыльные окна мастерской в розовый цвет. Лука уже был там, чистил челнок от остатков нити. София, не говоря ни слова, положила перед ним раскрытый блокнот. Неловко, как школьница, сдающая экзамен, ожидая приговора. Лука вытер руки о грубый холщовый фартук и взял блокнот. Он медленно перелистывал страницу за страницей, его лицо было непроницаемым. София ловила каждое движение его бровей, каждую тень в его глазах. Он долго смотрел на эскиз платья из винного шелка, потом на эскиз воздушного платья из «золотой» листвы. Молчание затягивалось. София уже готова была схватить блокнот и бежать, сгорая от стыда за свою дерзость. Но он поднял глаза. И в них не было ни насмешки, ни разочарования. Была серьезная, деловая оценка.