Однажды они работали над тканью, вдохновленной закатом над Комо – Лука хотел запечатлеть в шелке само пламя. Основу натянули из нитей всех оттенков огня: от бледно-розового и золотисто-желтого до кроваво-алого и густо-пурпурного. Работа была сложной, требовала предельной концентрации. София отвечала за контроль натяжения нитей в одной секции. Шелк был капризным, «играл». Лука ткал сложный узор, напоминающий языки пламени. София, проверяя натяжение глубокого алого пучка нитей, почувствовала неладное – нити провисали. Она попыталась аккуратно подтянуть их, но сделала неверное движение. Ослабла целая секция основы! Алые нити спутались с соседними золотистыми, угрожая испортить узор и, возможно, порвать нежную прядь.
«Черт!» – вырвалось у нее, голос сорвался от ужаса и досады. Это была их совместная работа, их замысел, и она его губила!
Лука, стоявший рядом и следивший за челноком, мгновенно отреагировал. «Fermo!» (Стой!) – рявкнул он, но не с гневом, а с командной резкостью. Он бросился к месту аварии, его руки молниеносно перехватили спутывающиеся нити, не давая им окончательно сбиться и порваться. Его пальцы закрыли ее пальцы, все еще бессильно сжимавшие провисшую основу. Они замерли. Его тело было вплотную к ее спине. София почувствовала всем существом его тепло, его запах – древесина, шелк, краска, мужская кожа, пот. Его дыхание обожгло ее шею. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Она обернулась, чтобы извиниться, посмотреть, что можно сделать.
Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Она увидела его глаза вблизи. Серые глубины бурлили – тревога за ткань, сосредоточенность, и… что-то еще. Ярость? Жажда? Борьба. Его взгляд скользнул с ее испуганных глаз на ее губы, слегка приоткрытые от учащенного дыхания. Время остановилось. Шум станка, запахи красок, холод камня под ногами – все исчезло. Остались только его глаза, его дыхание на ее коже, и дикое, нарастающее напряжение, готовое взорваться.
Он не отстранился. Она не отвела взгляд. Мгновение длилось вечность. Потом что-то в нем сломалось. Лука резко, почти грубо, притянул ее к себе. Его руки обвили ее талию, прижимая к своему телу. Его губы нашли ее губы.
Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это было столкновение. Извержение вулкана, долго дремавшего под ледником. Голодный, яростный, всепоглощающий. Его губы были жесткими, требовательными. София на миг замерла от шока, а потом ответила с той же силой, той же яростью. Она вцепилась пальцами в его льняную рубашку, ощущая под грубой тканью твердые мышцы спины, биение его сердца, совпадающее с бешеным ритмом ее собственного. Она ответила на его натиск, открыв рот, позволяя его языку исследовать, завоевывать. Это был поцелуй-битва, поцелуй-утверждение жизни. Станки, шелк, прошлое, будущее – все растворилось в этом белом шуме страсти. Осталось только жгучее настоящее, огонь, разливающийся по венам, и шелковистое, яростное скольжение их тел навстречу друг другу. Они дышали друг другом, теряя опору, теряя рассудок, удерживаясь только в объятиях друг друга, среди древних деревянных конструкций и висящих повсюду сокровищ из шелка.
Когда они, наконец, разъединились, дыхание было прерывистым, губы опухшими. Они стояли, все еще держась друг за друга, глядя в глаза, в которых бушевали последние отголоски шторма – изумление, страх, и непреодолимое влечение. Никто не сказал ни слова. Слова были бы кощунством. Лука медленно, будто боясь спугнуть момент, провел большим пальцем по ее разбитой нижней губе. Потом его рука скользнула в ее волосы, и он снова поцеловал ее. Уже медленнее. Глубже. Неистовость уступила место исследующей нежности, но страсть под ней все равно клокотала, как магма.
Их страсть была такой же интенсивной и требовательной, как их работа. Она не была сладкой романтикой с прогулками под луной и шепотами признаний. Это была стихия – огонь и вода, сталь и шелк. Они сходились в ее маленькой студии над озером, где свет луны серебрил простыни и их переплетенные тела. В его спальне за мастерской, пахнущей деревом, воском и им самим, где грубые стены были свидетелями их немых стонов и сдавленных криков. На терраске под звездами, завернувшись в грубый плед, но не чувствуя холода от жара, исходящего изнутри. Лука был страстным, но чутким; властным, но умеющим отдавать. Он открывал в Софии чувственность, о которой она и не подозревала, заставляя ее забыть обо всем, кроме ощущений здесь и сейчас – о шершавости его рук на ее коже, о вкусе его губ, о силе его тела, о невероятных волнах удовольствия, которые он вызывал в ней с терпеливым мастерством ремесленника. Она, в свою очередь, пробуждала в нем жизнь, которую он давно похоронил под грузом вины и одиночества. Ее отклик, ее дерзость, ее собственная жажда заставляли его терять контроль, превращая из сдержанного мастера в дикого, необузданного любовника. Их близость была не бегством от реальности, а утверждением жизни, плоти и крови, здесь, среди красоты, которую они вместе создавали. Шелковые лоскуты, разбросанные по комнате, становились свидетелями и соучастниками их страсти – на них оставались следы, они мялись под телами, они служили покрывалом. Ткани, созданные в эти дни, были особенными – в них было вплетено напряжение, огонь, нежность, боль и исцеление. Они светились изнутри, как будто пропитанные не только краской, но и эмоциями своих создателей.