Но страсть не стирала тени прошлого. Иногда, проснувшись среди ночи в его узкой кровати, София ловила на себе взгляд Луки. Он не спал. Смотрел на нее не с любовью или удовлетворением, а с глубокой, почти болезненной тоской. Как будто видел призрак, который вот-вот унесет ее. Однажды, после особенно страстной ночи, когда первые лучи рассвета пробивались сквозь щели ставней, она не выдержала. «О чем ты?» – спросила она тихо, касаясь пальцем морщины у его глаза. «Когда смотришь, так… как будто я уже ушла».
Он долго молчал, его пальцы водили по ее обнаженному плечу, как по драгоценной, хрупкой ткани. «Ho paura», – признался он, наконец, голос хриплый от бессонницы и сдерживаемых эмоций. (Я боюсь). Он посмотрел ей в глаза. «Ho paura che tu te ne vada. Che torni là. Nel tuo mondo. E io… io rimango qui. Con i miei telai e le mie ombre». (Боюсь, что ты уйдешь. Вернешься туда. В свой мир. И я… останусь здесь. С моими станками и моими тенями).
София прижалась к нему, чувствуя под щекой биение его сердца. «Il mio mondo è crollato, Luca. Ricordi?» (Мой мир рухнул, Лука. Помнишь?) – сказала она мягко, но твердо. «Sono qui non perché scappo. Sono qui perché… ho trovato qualcosa di vero. Te. Questo». Она указала на разбросанные по полу эскизы, на образцы их совместных тканей, висящие на стене. (Я здесь не потому, что бегу. Я здесь потому, что… я нашла что-то настоящее. Тебя. Это). «Questo è il mio presente». (Это мое настоящее).
«Ma il tuo impero…» – начал он. (Но твоя империя…).
«Era costruito sulla sabbia. Sulla fiducia in chi non la meritava», – резко оборвала она. Боль кольнула, но уже не так остро. (Она была построена на песке. На доверии к тому, кто его не заслуживал). Она приподнялась на локте, глядя ему прямо в глаза. «Quello che creiamo qui… è diverso. È basato sulla verità. Sul mestiere. Su… noi». (То, что мы создаем здесь… это другое. Это основано на правде. На ремесле. На… нас). Она положила ладонь ему на грудь, над сердцем. «Non sto costruendo un impero, Luca. Sto riscoprendo me stessa. E non voglio farlo senza di te». (Я не строю империю, Лука. Я открываю заново себя. И я не хочу делать это без тебя).
Он не ответил словами. Ответом был его поцелуй – долгий, глубокий, обжигающий. В нем было все: обет, страх, надежда и та самая животная сила, которая связывала их неразрывно. Поцелуй, который был клятвой воина и любовника одновременно.
Именно в это утро, когда они сидели на кухне в его доме, пили крепкий кофе и ели хлеб с медом, который принесла соседка, родилась идея. Идея не просто коллекции. Идея манифеста. Символа. София смотрела на кусок ткани, которую Лука соткал накануне – тяжелый шелк цвета вулканического пепла, но с прорывающимися сквозь него прожилками чистого золота. «Fenice», – прошептала она. (Феникс). Лука поднял глаза. «La fenice che rinasce dalle ceneri», – кивнула она. (Птица, восстающая из пепла). В его глазах вспыхнуло понимание, а потом – азарт. «Sì», – сказал он тихо. «La nostra Fenice».
Работа над «Fenice» стала их новой одержимостью, их священнодействием. Лука ткал невероятные полотна: шелк, мерцающий, как тлеющие угли под пеплом; ткань, тяжелая и бархатистая, как сама зола; воздушные, светящиеся изнутри материи, словно новые перья. Он экспериментировал с переплетениями, создавая текстуры, напоминающие обгоревшее дерево и нежные ростки. София создавала дерзкие, эмоциональные силуэты. Платье-перевертыш: снаружи – траурный, матовый черный «пепел», но при движении подкладка, как языки пламени, открывалась пламенеющим алым. Жесткий корсет из «бронированного» шелка, сотканного с металлическими нитями, обвитый струящимися прозрачными тканями цвета дыма. Плащ-крылья из тяжелого бордового шелка, расшитый золотыми нитями, способный расправиться в движении. Платье из лоскутов «обожженных» тканей, сшитое грубыми, видимыми стежками – шрамы, рубцы, которые становятся частью красоты. Это была не просто одежда. Это была их история в тканях. История падения, огня, очищения и возрождения. История, сплетенная из нитей их боли, их страсти, их надежды.