Однажды утром, пытаясь заварить чай на крохотной электроплитке, она уронила кружку. Фарфор разлетелся о линолеум с противным звоном. София замерла, глядя на осколки, разбросанные по грязноватому полу. Белые, острые, бесполезные. Как осколки ее жизни. И вдруг, сквозь ледяное оцепенение прорвалось что-то острое, животное, невыносимое. Она схватилась за край стола, костяшки пальцев побелели. Горло сдавил спазм. Не плач. Сухой, надрывный стон, вырвавшийся из самой глубины сожженной души. Она опустилась на колени среди осколков, не чувствуя, как они впиваются в кожу сквозь тонкую ткань пижамы. «Я умираю здесь», – пронеслось в голове с пугающей ясностью. Не физически. Но все, что делало ее Софией Орловой – дизайнером, бизнес-вумен, подругой, личностью – это умирало. Задыхалось в этих серых стенах, под гнетом чужих осуждающих взглядов сквозь щель в занавеске, в ядовитом эфире сплетен. «Бежать. Куда угодно. Где никто не знает. Где нет этих стеклянных гробов, этих цифр в документах, этого имени – София Орлова – ставшего проклятием».
Идея пришла смутно, как сон. Озеро. Синяя вода. Старые камни. Тишина. Италия. Комо. Студенческая поездка, вечность назад. Тогда она смеялась, загорала, пила дешевое вино и мечтала о Париже. Теперь ей нужна была только тишина. Глухая, безлюдная тишина. Она открыла ноутбук – подарок Лены, ирония судьи – и полезла в интернет. Искала не отели, не виллы. Искала дыру. Заброшенный угол. Крошечную деревушку. Наткнулась на объявление: «Сдается студия над гаражом. Оливето, озеро Комо. Минимализм. Вид на озеро. Недорого». Фотографии: выцветшие зеленые ставни на каменном фасаде, терракотовая черепица крыши, крошечная терраска с железным столиком и двумя стульями. И вид… Бирюзовая гладь озера, обрамленная темно-зелеными шапками кипарисов и серыми скалами, уходящими в дымку. Никакого шика. Никакой моды. Только камень, вода, небо. И тишина, которую она почти слышала сквозь экран. «Здесь», – подумала она. «Или умру».
Деньги. Остатки от продажи личных вещей – часов, сумки, которой она когда-то гордилась. Хватило на три месяца вперед и на самый дешевый билет до Милана. Сборы заняли десять минут: одна поношенная сумка-торба. Несколько простых хлопковых платьев и футболок, джинсы, кроссовки. Теплый свитер. Нижнее белье. Туалетные принадлежности. Заброшенный блокнот для эскизов – чистый, как ее будущее. И маленькая шкатулка с фотографиями родителей. Они умерли давно, не увидев ни ее взлета, ни падения. Их улыбки на пожелтевших снимках были единственным теплом в этом ледяном хаосе.
Аэропорт был испытанием. Каждый взгляд прохожего казался ей узнающим, осуждающим. Она втягивала голову в плечи, стараясь, стать невидимкой, закутавшись в большой шарф, как в кокон. Полет – тряской в дешевом кресле у прохода, соседями – шумной семьей с ребенком, который все время плакал. Она не спала. Смотрела в иллюминатор на бескрайнюю серую пелену облаков, за которыми лежала ее разбитая жизнь. В Милане холодный ветер встретил ее на выходе из терминала. Она купила билет на поезд до города Комо. Поезд был старый, вагоны пропахшие табаком и дезинфекцией. Она сидела у окна, глядя на промчащиеся индустриальные пейзажи, сменяющиеся предместьями, а потом – первые холмы, покрытые виноградниками. Чем дальше от Милана, тем зеленее становилось вокруг, тем медленнее билось ее сердце.
Комо встретил ее мягким послеполуденным солнцем и прохладой, идущей от озера. Городок был красивым, туристическим, с набережной, яхтами и толпами людей. Слишком людно. Слишком оживленно. Она нашла автобусную остановку. Автобус до Оливето был маленьким, потрепанным жизнью. Водитель – усатый мужчина в клетчатой рубашке – кивнул ей, принимая билет. Пассажиров было мало – пара старушек с корзинками, молодой парень с гитарой. Автобус тронулся, покидая Комо и устремляясь вверх по узкой, петляющей горной дороге. Асфальт сменился гравийкой. Дома редели. Лес по сторонам становился гуще, дичее. Воздух, врывающийся в открытые окна, был другим. Чистым, влажным, напоенным ароматами хвои, нагретой солнцем земли, цветущих олеандров где-то внизу и… оливок. Терпкий, маслянистый, удивительно успокаивающий запах. София закрыла глаза, вдыхая полной грудью. Впервые за месяцы что-то ледяное внутри дрогнуло. Сжатые кулаки на коленях медленно разжались.
Оливето появилось неожиданно, после крутого поворота. Горстка старых каменных домов, прилепившихся к крутому склону, как ласточкины гнезда. Черепичные крыши, выцветшие ставни, узкие улочки, вымощенные неровным булыжником, по которому струилась вода от недавнего дождя. На крошечной площади перед скромной церквушкой с колоколенкой сидели двое стариков, лениво перебрасываясь словами на непонятном диалекте. Пахло дымком из труб, влажным мхом и свежеиспеченным хлебом откуда-то из открытой двери. Тишина. Глубокая, звенящая, нарушаемая только жужжанием пчелы и далеким криком чайки над озером, сиявшим внизу, как расплавленный сапфир. Время здесь текло иначе. Медленно. Вязко. Как оливковое масло первого отжима.