Студию над гаражом ей показал сам хозяин, синьор Бруно – коренастый, лысоватый, с добрыми морщинистыми глазами и руками, похожими на корни старого дерева. Он что-то бурчал на ломаном английском, показывая дорогу по крутой тропинке за церковью. Гараж был каменным, стареньким. Над ним – пристройка с отдельным входом по наружной каменной лестнице. Бруно отпер тяжелую деревянную дверь с железной щеколдой.
«Эко ли, синьорина», – сказал он, пропуская ее вперед. – «Пикколо. Ма пульито». (Маленькое. Но чистое).
Он не соврал. Комната была крошечной, меньше московской ванной. Белые побеленные стены. Каменный пол, покрытый простенькими плетеными циновками. Миниатюрная кухонька в углу: крошечная раковина, одна конфорка, мини-холодильник, шкафчик. Деревянный стол и один стул. Кровать – узкая, железная, с тонким матрасом и грубоватым, но чистым бельем. И… дверь на террасу. Маленькую, с деревянным ограждением. Синьор Бруно распахнул ставни. Солнечный свет, теплый и золотой, ворвался в комнату, заливая ее сиянием. И вид.… Тот самый вид с фотографии, только в тысячу раз живее, объемнее. Озеро Комо. Не просто бирюзовое, а переливающееся всеми оттенками синего, зеленого, фиолетового в зависимости от глубины и игры света. Обрамленное темной зеленью кипарисов и суровыми серыми скалами, увенчанными снежными шапками где-то вдали. Небо – чистое, бездонное, лазурное. Тишина обрушилась на Софию физически, оглушив после постоянного московского гула. Она стояла на пороге террасы, впитывая эту красоту, этот покой, и вдруг… слезы. Не рыдания. Не истерика. Тихие, соленые струйки, потекшие по щекам сами собой, смывая слой пыли и пепла, скопившийся на душе. Они текли и текли, очищая, омывая рану. Синьор Бруно тактично пробормотал что-то про «репосо» (отдых) и удалился, оставив ключ на столе.
Первые дни в Оливето София прожила как сомнамбула. Она почти не выходила. Спала по двенадцать, четырнадцать часов в сутки, просыпаясь только от крика чаек или колокольного звона. Тело, сжатое в комок месяцев стресса, требовало отключки. Она ела автоматически: купленный в единственном местном «альменто» (продуктовом) хлеб, сыр «качьотта», помидоры, оливки, йогурт. Простые, яркие вкусы. Она пила воду из-под крана – холодную, чистейшую, пахнущую горными источниками. Иногда сидела на террасе, завернувшись в плед, и просто смотрела на озеро. Час. Два. Мысли были вязкими, обрывочными. Воспоминания о крахе, о Лене, о позоре – всплывали, как темные пятна на воде, но уже не вызывали прежней острой боли. Скорее глухую, ноющую тяжесть, которую можно было переждать, глядя, как солнце двигает тени по скалам.
Потом начались прогулки. Сначала робко, только до площади и обратно. Поздороваться с синьором Бруно, купить хлеба у вечно улыбающейся синьоры Розы в «альменто». Люди смотрели на нее с вежливым любопытством – «страньера», чужестранка. Ни осуждения, ни подобострастия. Просто факт. Она была здесь не Софией Орловой, разоренной кляузницей. Она была Никем. И это было освобождением. Она стала ходить дальше. По узким, крутым улочкам-лестницам, петляющим между каменных домов, увитых бугенвиллией. Кот грелся на солнце на подоконнике. Старушка в черном выбивала коврик. Запах жасмина смешивался с ароматом жареного лука из открытого окна. Время замедлялось до ползания улитки. Она находила тропинки, уводящие вверх, в холмы, поросшие оливковыми рощами и виноградниками. Земля под ногами была теплой, рыхлой. Воздух – пьянящим от запахов трав, нагретых солнцем камней, далеких костров. Она шла медленно, дыша полной грудью, чувствуя, как каменная скорлупа внутри нее понемногу, миллиметр за миллиметром, начинает трескаться.
Однажды утром, блуждая по одной из таких троп выше деревни, она наткнулась на здание. Не дом. Не сарай. Что-то среднее. Старое, из грубого серого камня, поросшее диким виноградом, который уже начал желтеть на осеннем солнце. Одно окно, маленькое, запыленное. И тяжелая дубовая дверь с кованой ручкой. Над дверью висела вывеска, вырезанная из темного дерева, с выжженными буквами: «Seta di Luca. Tessuti Rari». «Шелк Луки. Редкие ткани».