София замерла, будто наткнувшись на электрический провод. Шелк. Само слово кольнуло, как игла. Воспоминание – ослепительный блеск ее тканей под софитами… и тот же блеск на плагиаторском показе Duval. Горечь подкатила к горлу. Она резко развернулась, чтобы уйти. «Не надо. Не сейчас. Не могу». Но ноги не слушались. Любопытство, древнее, профессиональное, глубинное, оказалось сильнее страха. Что-то в этом месте, в этой вывеске, в этой глухой тишине вокруг, тянуло ее магнитом. «Редкие ткани…» Шаг. Еще шаг. Она подошла к двери. Пахло старым деревом, влажным камнем и… чем-то неуловимо знакомым. Тонким, чуть сладковатым, пыльным. Запах натурального шелка. Необработанного. Ее рука сама потянулась к тяжелой железной скобе вместо ручки. Дверь, скрипнув, подалась.
Внутри царил полумрак, прорезаемый несколькими лучами солнца, пробивавшимися сквозь пыльное окно и щели в ставнях. Воздух был густым, насыщенным – старым деревом, воском, натуральными красками (терпкий индиго, кисловатая кора, что-то цветочное) и тем самым шелковистым духом. София замерла на пороге, ослепленная после яркого утра. Постепенно глаза привыкли. И она увидела… царство. Царство тишины и труда. Вдоль стен стояли древние ткацкие станки. Не современные, блестящие машины, а монументальные сооружения из темного, полированного временем дерева, с латунными и железными деталями. Они напоминали скелеты доисторических существ или орудия пыток средневекового алхимика. На некоторых были натянуты основы – сотни, тысячи тончайших нитей, натянутых как струны: золотистых, серебристых, цвета морской волны, глубокого винного. Они ловили скудный свет и мерцали, как паутина, сотканная из лучей. Стеллажи были заставлены корзинами с коконами шелкопрядов, мотками некрашеной пряжи, глиняными горшками с красками, свертками готовых тканей.
И посреди этого застывшего, но дышащего историей хаоса, стоял он. Спиной к двери, склонившись над одним из станков. Лука. Высокий, подтянутый, в простой льняной рубашке песочного цвета с закатанными по локоть рукавами, открывавшими сильные, с четко очерченными сухожилиями предплечья, покрытые легким темным пушком. Его поза была сосредоточенной, почти молитвенной. Темно-каштановые волосы, с проседью на висках, были слегка растрепаны. Он не слышал, как она вошла. Его пальцы – длинные, удивительно ловкие и чуткие, несмотря на грубоватость и следы краски под ногтями – перебирали нити основы, проверяя натяжение, поправляя сбившуюся шпульку. Каждое движение было точным, выверенным, исполненным глубочайшего знания и уважения к материалу. Он разговаривал с тканью на языке прикосновений.
София застыла, чувствуя себя варваром, ворвавшимся в святилище. Сердце бешено колотилось. Шелк. Здесь он был не товаром, не инструментом предательства, не символом краха. Здесь он был живым. Дышащим. Самоценным. Лука, наконец выпрямился, услышав ее сдержанный вдох. Он обернулся. И София увидела его лицо.
Резкое. Скульптурное. Высокие скулы, сильный, с легкой ямочкой подбородок, нос с характерной горбинкой, придававший лицу орлиную выразительность. Но больше всего – глаза. Серые. Не просто серые, а глубокие, как само озеро Комо в пасмурный день. Непроницаемые. Завеса. В них читалась невероятная сосредоточенность мастера, погруженного в свое дело, и… какая-то глубокая, затаенная печаль. Взгляд его скользнул по ней – оценивающе, без праздного любопытства. Как мастер оценивает незнакомый материал, кусок дерева или моток пряжи. Никакой враждебности. Никакого интереса. Просто констатация факта присутствия.
«Buongiorno», – произнес он. Голос низкий, бархатистый, чуть хрипловатый, как скрип старого дерева. «Posso aiutarla?» (Добрый день. Могу я вам помочь?
София запнулась. Итальянский она знала на уровне туриста. «I… I just looked…» – выдавила она по-английски, чувствуя себя неловко. Ее рука невольно указала на станок, на нити. «The silk… It's beautiful».
Лука кивнул, не улыбаясь. Его лицо оставалось серьезным, почти суровым. «Grazie. È il mio lavoro. Faccio seta. Rara. Con ricette antiche». (Спасибо. Это моя работа. Я делаю шелк. Редкий. По старым рецептам). Он сделал несколько шагов к стеллажу, где лежали свертки ткани. Его движения были плавными, экономичными. Он взял один сверток, развернул его с почти ритуальной бережностью. И поднес к лучу света, падающему из окна.
София ахнула. Это был не просто кусок материи. Это было чудо. Шелк переливался. Не просто блестел, а жил цветом. Оттенки заката – от нежнейшего персикового розового до густого, бархатистого пурпура – плавно перетекали друг в друга, будто цвет был вплавлен в саму структуру нити, а не нанесен сверху. Ткань казалась тяжелой, благородной, дышащей. Она излучала тепло и глубину. София, забыв обо всем – о страхе, о прошлом, о себе – невольно протянула руку. «Можно?» – прошептала она.