Лука молча кивнул, держа ткань. Его серые глаза наблюдали за ней пристально. Пальцы Софии коснулись шелка. Ощущение было потрясающим. Ткань была прохладной, но не холодной. Тяжеловатой, но не грубой. Гладкой, как лед, но при этом живой, дышащей. Она струилась по ее коже, принимая ее тепло. В Софии что-то дрогнуло, прорвалось сквозь лед. Глубокий, забытый трепет перед красотой, перед мастерством, перед самой сутью материала, с которым она когда-то работала. Слезы снова подступили к глазам – но теперь это были слезы восхищения, благоговения перед этой немой песней цвета и фактуры. «Это… невероятно», – выдохнула она. «Incredibile».
Лука смотрел на нее. Его непроницаемые серые глаза смягчились. В них мелькнуло что-то – понимание? Признание? «Seta», – сказал он тихо, сворачивая ткань с той же бережностью. «Шелк. Lui ricorda le mani che lo hanno creato. E le mani che lo apprezzano». (Он понит руки, которые его создали. И руки, которые его ценят). Он положил сверток обратно на полку. Потом его взгляд скользнул по ее рукам – тонким, изящным, но с коротко остриженными ногтями, без маникюра. «Sei un'artista?» (Ты художник?)
Вопрос, простой и прямой, ударил как обухом. София резко отвела взгляд, к земле. «Io… Io ero. Adesso no». (Я… была. Теперь нет). Голос сорвался. Стыд, горечь – все нахлынуло снова.
Он не стал спрашивать почему. Не выразил жалости. Не попытался утешить. Просто кивнул, как будто принял этот факт с той же серьезностью, с какой относился к своим нитям. «La seta è paziente. Aspetta». (Шелк терпелив. Он ждет). Он махнул рукой, указывая на мастерскую. «Torna, se vuoi vedere. La bottega è aperta». (Приходи еще, если хочешь посмотреть. Мастерская открыта).
София кивнула, не в силах говорить. Она вышла на ослепительное солнце. Воздух показался ей другим. Чище. Слаще. В пальцах она все еще чувствовала прикосновение того пурпурного шелка. Его прохладу. Его жизнь. И в душе, впервые за долгие, долгие месяцы, шевельнулось нечто теплое, почти забытое – интерес. Любопытство. Жажда… не создавать показы и империи, а просто прикоснуться к красоте снова. Она оглянулась на тяжелую дубовую дверь мастерской. «Seta di Luca». Шелк Луки. Возможно, здесь, в этой каменной тишине, среди скрипа древних станков и под пристальным взглядом этих серых, непроницаемых озер, она сможет найти нечто большее, чем просто убежище от прошлого. Возможно, здесь, на ощупь, как слепая, она сможет нащупать начало чего-то нового. Пусть даже это начало было просто умением снова чувствовать шелк под пальцами без боли.
Глава 3: Язык Нитей и Молчания
Воздух в Оливето начал меняться. Осеннее солнце, еще теплое, но уже не такое настойчивое, золотило каменные стены и терракотовые крыши. Влажная прохлада, поднимающаяся от озера по утрам, заставляла Софию кутаться в шерстяной платок, когда она выходила на свою крошечную террасу. Тишина, сначала оглушающая, стала ее естественной средой. Она научилась различать ее оттенки: звенящую тишину безветренного утра, когда озеро лежало как расплавленное стекло; шелестящую тишину легкого бриза, играющего в оливковых листьях; глубокую, почти черную тишину ночи, нарушаемую лишь криком совы где-то в горах.
Но была и другая тишина. Магнетическая. Исходившая от каменного здания с вывеской «Seta di Luca». София начала приходить туда. Сначала робко, как застенчивый зверек к кормушке. Она проходила мимо, замедляла шаг, бросала взгляд на тяжелую дубовую дверь. Если она была приоткрыта, ее сердце учащенно билось. Однажды, набравшись смелости, она просто остановилась на пороге, не решаясь войти. Лука был у станка в дальнем углу, спиной к двери. Он не обернулся. Казалось, он не замечал ее присутствия, полностью погруженный в ритмичное движение челнока, скользившего меж нитей основы с мерным, гипнотизирующим стуком. София стояла, впитывая атмосферу: запах старого дерева, воска, пыли и чего-то неуловимого – самого духа шелка, смешанного с терпкими нотами натуральных красок. Она смотрела, как его сильные, но удивительно ловкие руки управляют нитями, как пальцы то натягивают, то ослабляют, то поправляют сбившуюся шпульку. Это был танец. Немой, сосредоточенный, исполненный глубочайшего уважения к материалу. Она простояла так минут десять, а он так и не обернулся. Она ушла, чувствуя странное смятение – и стыд за свое вторжение, и какое-то необъяснимое успокоение.