На следующий день дверь была снова приоткрыта. София вошла, стараясь не скрипеть половицами. Лука был у большого медного котла, стоявшего на старинной кирпичной печурке в углу. В котле кипела и пенилась темно-синяя жидкость цвета полночного неба. Лука помешивал ее длинной деревянной палкой, его профиль был резок в клубах пара, поднимавшихся к потолку. Запах был острым, терпким, химическим, но не отталкивающим – запах индиго, природного красителя. София замерла, наблюдая. Она видела, как он аккуратно опустил в кипящий чан небольшой моток некрашеной шелковой пряжи, привязанный к палке. Его движения были точными, выверенными.
«Как вы узнаете, сколько чего положить?» – спросила София тихо, не в силах сдержать профессиональное любопытство. Голос ее звучал непривычно громко в тишине мастерской. «Как добиться именно этого оттенка?»
Лука не сразу ответил. Он продолжал помешивать, его взгляд был прикован к кипящей жидкости. Пар оседал каплями на его темных ресницах. «Опыт», – произнес он наконец, не глядя на нее. Голос был низким, растворяющимся в шипении пара. «И терпение. Каждая партия шелкопрядов немного разная. Каждый урожай листьев индигоферы – тоже. Нужно чувствовать. Видеть». Он медленно вынул палку с мотком. Шелк был уже не кремово-белым, а насыщенно-синим, почти черным. Лука поднял его к свету, и София увидела, как глубокий цвет играет переливами. Он качнул палкой, и капля синей жидкости упала на каменный пол, растекаясь темным пятном. «Как художник чувствует краску. Вы же понимаете». Он, наконец, повернул к ней голову. Его серые глаза в полумраке казались почти черными.
София сжала руки в кулаки, спрятав их в карманы своего старенького твидового пальто. «Раньше… да». Она сделала шаг ближе к котлу, преодолевая внутренний барьер. Терпкий запах ударил в нос. «А этот станок?» – она кивнула в сторону древнего, похожего на артефакт деревянного сооружения. «Он же древний. Разве нельзя использовать современный? Быстрее, точнее?»
Лука усмехнулся. Впервые София увидела на его лице что-то, кроме сосредоточенности или отстраненности. Улыбка была быстрой, чуть ироничной, высветившей на мгновение глубокие морщины у глаз. «Можно. Быстрее. Дешевле. Бездушно». Он отложил палку с мокрым шелком и подошел к станку. Провел ладонью по полированной до блеска древесине станины, потемневшей от бесчисленных прикосновений. «Этот станок… он помнит руки моего деда. Руки моего отца. Он поет свою песню – этот скрип, этот стук челнока. Современные машины… они только гудят. Монотонно». Он слегка ударил кулаком по груди, над сердцем. «Здесь, синьорина… важна песня. А не скорость. Ткань должна помнить руки, которые ее создали. Иначе… это просто тряпка».
Он начал разрешать ей помогать. Сначала в самых простых, почти подсобных делах. «Puoi srotolare questi?» (Можешь размотать эти?) – он указал на корзину, полную кремовых, похожих на сплющенные желуди коконов шелкопряда. София кивнула, устроилась на низкой табуретке рядом. Процесс был медитативным. Нужно было найти кончик тончайшей нити, аккуратно прикрепить ее к шпульке маленького ручного мотовила и начать вращать ручку, разматывая драгоценную прядь с кокона, погруженного в теплую воду для размягчения клея. Нити были невероятно тонкими, почти невидимыми, легко рвались. Требовалась невероятная чуткость пальцев. София, привыкшая к эскизам и пошиву, а не к первичной обработке сырья, чувствовала себя неуклюжей. Она рвала нити, путала их. Лука не ругал. Просто показывал снова. Молча. Его собственные пальцы двигались с феноменальной скоростью и точностью, разматывая кокон за коконом, создавая ровную, прочную нить. Он научил ее сортировать уже готовые мотки по тонине – толщине нити, ощупывая их кончиками пальцев, как слепой читает шрифт Брайля. «Più fine… più grossa…» (Тоньше… толще…) – его пальцы скользили по образцам, а София повторяла движения, учась различать едва уловимые градации.
Молчаливая работа бок о бок создавала странную, немую близость. Они общались взглядами, жестами, кивками. Взгляд Луки, когда он протягивал ей нужную шпульку, не глядя, словно чувствуя ее потребность. Ее вопросительный жест, когда она не могла найти кончик нити. Его терпеливое движение руки, показывающее снова. Воздух мастерской наполнялся их немым диалогом: скрип старинного станка, плеск воды в тазу, шипение краски в котле, шелест шелка под пальцами, ритм их дыхания, сливавшийся в общую мелодию труда. София начала узнавать язык этого места. Скрип определенного вала означал начало новой секции узора. Изменение звука челнока – что нить вот-вот закончится. Глухой булькающий звук в котле – что краска готова к определенной стадии. Она узнавала и язык Луки. Его молчание было не пустым, а насыщенным смыслом. Он говорил руками, когда показывал ей хитрость плетения сложного жаккарда; глазами, когда находил идеальную, без единого утолщения нить; всем телом, когда с безмолвным наслаждением протягивал через пальцы только что снятый с ткацкого навоя кусок готовой ткани, ощущая ее вес, драпировку, жизнь.