Я застонала в тишине спальни, и мой стон прозвучал громко и постыдно. Мои пальцы работали быстро, грубо, почти как он смывал краску, доводя меня до резкого, одинокого оргазма, который больше походил на рыдание. После я лежала, растрепанная, пустая, с соленым вкусом слез на губах.
Измена уже случилась. Не в постели. В моей голове. В моем теле. Он уже во мне.
Глава 4
Три дня. Семьдесят два часа. Каждая минута тянулась, как резина, наполненная гулым, навязчивым гулом. Я пыталась заниматься привычными делами. Выбирала те самые шторы «слоновой кости» для зимнего сада. Утверждала меню с поваром. Отвечала на бесконечные сообщения из «благотворительного» чата — такие же, как я, скучающие жены, озабоченные спасением пород собак, пока их мужья «спасали» молодых моделей.
Но всё было будто за стеклом. Я смотрела на мир через толстую линзу своего желания. Мои пальцы помнили шероховатость его кожи, когда он смывал краску. Тело помнило его взгляд, полный немого вопроса и обещания. Каждое прикосновение ткани к тому месту на руке заставляло меня вздрагивать.
Я избегала зеркал. В них смотрела не я, а та, жаждущая женщина с растрепанными волосами и голодом во взгляде. Та, что мастурбировала в пустой квартире, представляя руки другого мужчины.
Виктор звонил каждый вечер. Ровно в девять. Его голос был ровным, деловым.
«Всё хорошо? Ничего не случилось?»
«Всё хорошо, — отвечала я, глядя в окно на темнеющий город. — Купила той безделушку. Отправила курьером».
«Молодец. Я вернусь послезавтра. Будь готова к ужину с партнёрами в четверг».
Диалог иссякал за минуту. Ему нечего было мне сказать. Мне нечего было сказать ему.
После одного из таких звонков я не выдержала. Я взяла телефон и написала. Без приветствия, без смысла. Просто крик в пустоту.
Я: Я не могу перестать думать о том, что было.
Ответ пришел почти мгновенно. Он ждал.
Никита: Я знал.
Никита: Что именно не можешь забыть? Как я тебя чуть не испачкал? Или как дрожала, когда я держал твою руку?
Я обожглась о экран. Он говорил вслух то, о чем я боялась думать.
Я: И то, и другое.
Никита: Хочешь еще? Приходи. Сейчас.
Сердце упало в пятки и отчаянно заколотилось там. Было почти одиннадцать вечера.
Я: Сейчас? Я не могу.
Никита: Можешь. Ты же взрослая женщина. Или твой муж оставил тебя на цепи?
Эти слова стали вызовом. Цепь. Да, именно так я и чувствовала себя. На золотой цепи.
Я не стала переодеваться. Накинула то же пальто на платье — шелковое, тонкое, короткое — и те же кеды. Я шла по спящему дому, как вор, прислушиваясь к скрипу паркета. Каждый звук казался оглушительным.
Он ждал у той же двери. Но на этот раз его взгляд был не оценивающим, а голодным. Он молча взял меня за руку и втянул внутрь. Дверь захлопнулась с глухим стуком.
В мастерской пахло еще крепче — свежей краской, скипидаром и им. Он не отпускал мою руку, прижал меня спиной к холодной двери. Тело его было горячим и напряженным.
«Почему ты пришла?» — его дыхание обжигало губы.
«Ты сказал…»
«Я спрашиваю, почему ты ПРИШЛА», — он нажимал на каждое слово, впиваясь в меня взглядом. — «Чего ты хочешь от меня, Алина?»
Я задыхалась. Его близкость, его запах сводили с ума.
«Я не знаю…»
«Врешь. Ты знаешь. Скажи это.»
Одна его рука все еще сжимала мое запястье, а другая уперлась в дверь рядом с моей головой, отрезая путь к отступлению.
«Я хочу… чтобы ты ко мне прикоснулся», — выдохнула я, и сама ужаснулась своим словам.
Он усмехнулся, низко, гортанно.
«Где?»
Его рука отпустила запястье и медленно поползла вверх по моей руке, к плечу. Большой палец провел по линии ключицы, заставив меня содрогнуться. Потом опустился ниже, скользнул по шелку платья, едва касаясь соска. Он затвердел мгновенно, болезненно, упираясь в ладонь сквозь тонкую ткань.
«Здесь?» — его голос был шепотом, густым и влажным.
Я не могла говорить. Я только кивнула, запрокинув голову. Мои веки сомкнулись.
Его пальцы нашли поясок платья, дернули за него. Шелк с шелестом поддался. Платье сползло с плеч, обнажив грудь. Воздух мастерской, холодный и едкий, коснулся кожи, и я вся покрылась мурашками. Я стояла перед ним в одних шелковых трусиках и кедах — нелепая, развратная, готовая.
Он замер, рассматривая меня. Его взгляд был тяжелым, как прикосновение.
«Боже, какая ты красивая», — прошептал он, и в его голосе не было насмешки. Было благоговение и голод.