Отец мог выбрать кого-то вроде этой невинной горничной, которая каждый день прибирается в моей комнате, приносит мне завтраки и следит за тем, чтобы вся моя одежда в шкафу висела всегда чистая и глаженая.
Но он выбрал Анархию Палладис.
Уверен, если бы она вошла в спальню прямо сейчас и застала меня голым, то единственное, что она сказала, было бы: «У тебя пять минут на то, чтобы привести себя в порядок и не тратить мое время». И это было бы сказано тем же тоном, каким заказывают кофе. Без тени смущения и заминки в дыхании.
Горничная, красная как рак, торопливо вбежала обратно с шелковым халатом на вытянутых руках и передела его мне.
– Кириос Аргир, ваш…
– Можешь идти, – милостиво позволил ей сбежать я, не дав договорить.
Накинув халат на плечи, я налил себе воды, закинулся таблеткой и вышел на балкон.
Афины уже просыпались. Со второго этажа город казался огромным муравейником из белого камня, раскинувшимся под палящим солнцем. Где-то там, внизу, люди уже спешили на работу, ругались в пробках и пили свой дешевый фраппе, даже не подозревая, что их судьбы зависят от настроения нескольких стариков, решивших поиграть в престолы.
Горячее солнце обжигало кожу, но я едва его замечал. Мои мысли были заняты предстоящей свадьбой.
Всего через неделю на палец Анархии Палладис будет официально надето кольцо. Я представил, как склоняюсь к ее лицу у алтаря. Почувствую ли я вкус дорогой помады или холод лезвия, прижатого к моему горлу?
Мои мрачные размышления бесцеремонно прервал звонкий женский голос, донесшийся снизу, из внутреннего дворика, прямо под моим окном.
– Эй, задница! Спускайся уже наконец!
Я взглянул вниз. Инес стояла у фонтана, задрав голову и щурясь от яркого солнца.
Моя младшая сестренка была единственным человеком в этом доме, кто вел себя как зануда. В коротких теннисных шортах, с ракеткой в одной руке и стаканом ледяного сока в другой, она выглядела как воплощение беззаботности, хотя я знал, что яда в ее языке хватит на небольшой серпентарий.
– Мы все ждем только тебя! – продолжала она орать, не заботясь о том, что ее слышит прислуга. – Твоя невеста уже трижды посмотрела на часы. Она уже отсчитывает секунды до твоего расстрела. Если не явишься через пять минут, я лично помогу ей закопать тебя в саду!
Ох, продолжение нашего восхитительного знакомства? Отец решил показать ей наши владения?
Я перегнулся через перила.
– И тебе доброго утра, Инес! – крикнул я в ответ, криво усмехнувшись. – Передай моей невесте, что совершенство требует времени!
– Пять минут, Деймаки! – Она погрозила мне ракеткой, прежде чем начать удаляться. – И надень что-нибудь приличное! Анархия не оценит твой «голый протест», поверь мне! Я знаю, что ты опять спал без трусов!
Я проводил ее взглядом, пока она совсем не исчезла.
Что ж, шоу должно продолжаться. Пора было снова встретиться со своим Хаосом лицом к лицу.
Вернувшись в комнату, я умылся в своей ванной и вытащил из шкафа ярко-оранжевую рубашку – сегодня мне хотелось бесить окружающих особенно сильно. Я не стал укладывать волосы, просто зачесал их назад пальцами, подхватил часы и спустился вниз.
В столовой царила тяжелая тишина. Отец сидел во главе стола, изучая какие-то бумаги в планшете. Никандр Палладис, который, видимо, решил навестить нас вместе с дочерью, сосредоточенно резал омлет, словно это была плоть его врагов. Инес уже успела занять свое место и теперь с плохо скрываемым восторгом ждала взрыва.
И, конечно, Анархия.
Она сидела прямо напротив моего места. Черное закрытое платье, как символ траура, безупречная осанка и взгляд, способный заморозить даже кипяток. Она даже не подняла головы, когда я вошел.
– Доброе утро всем, кто дожил до этого часа, – возвестил я, отодвигая тяжелый стул с намеренно громким скрежетом.
Отец медленно оторвал глаза от планшета. Его взгляд прошелся по моей оранжевой рубашке, задержался на открытой шее и вернулся к моему лицу. В его глазах я прочитал долгое и детальное описание всех способов лишения меня наследства.
– Ты опоздал на пятнадцать минут, Деймос, – произнес он спокойно. – И я не помню, чтобы мы приглашали на завтрак дорожного рабочего.
– Это не дорожный рабочий, папа. – Я широко улыбнулся, садясь и демонстративно разворачивая салфетку. – Это цвет моего оптимизма. Решил, что в этом доме не помешает немного ярких красок, раз уж мы празднуем… что мы там празднуем? Ах да, мое добровольное рабство.