И меня от этого зрелища просто выворачивало наизнанку.
Я привык к другой Анархии. Острой на язык, упрямой и злой. Привык, что она вечно со мной спорит, закатывает глаза или пытается доказать, что самая умная. Мне нравился этот огонь. А сейчас она выглядела как сломанная игрушка. И это было паршиво. Настолько паршиво, что внутри все разрывалось.
Я ненавидел чувствовать себя бесполезным в этот момент.
Обычно все проблемы в моей семье легко решались. По шелчку пальцев. Хватало простого слова, чтобы люди расшевелились и побежали выполнять твои прихоти. Прислуга приносила вкусности, охрана ломала ноги недоброжелателям или обидчикам. Все просто. Понятно.
Но что, черт возьми, делать с этим?
Как выбить дурь из горя? Кому набить лицо, чтобы ей стало хоть немного легче? От того, что я просто стою здесь и ничем не могу помочь, хотелось пробить кулаком стену.
Анархия наконец моргнула, словно очнувшись, и попыталась сделать шаг к лестнице. Но каблук скользнул по мрамору, и ее колени вдруг подогнулись.
Я шагнул к ней быстрее, чем успел подумать, и подхватил под руки, не дав упасть.
– Держу, – выдохнул я, перехватывая ее покрепче.
Она обмякла, вся ее прежняя сила словно просто покинула ее тело. Я осел прямо на нижнюю ступеньку лестницы, утягивая Анархию за собой. Она сползла рядом и уткнулась лбом мне в плечо. И дышала так тяжело, будто каждый вдох давался ей с трудом.
Я сидел на холодном мраморе, машинально гладил ее по спине и чувствовал, как внутри все закипает от бессильной злости. На самого себя.
– Я должен был что-то сделать.
Анархия слабо мотнула головой:
– Не начинай, Деймос…
– Нет, давай называть вещи своими именами. – Вся та дрянь, которую я держал в себе эти сутки, пока занимался похоронами и делал вид, что все под контролем, рвалась наружу. – Я оказался бесполезным куском дерьма. Когда я не нашел Инес дома, то смертельно испугался. И поехал за ней. Ни о чем не думая. Не до конца понимая, что из меня хреновый спасатель. На месте меня просто скрутили, как щенка, и заткнули рот. Связали, швырнули в тачку, и все, что я мог – это валяться. А затем смотреть и дергаться. Смотреть, как ты заслоняешь меня собой, смотреть, как начинается перестрелка.
Она оторвалась от моего плеча. Подняла лицо, и в ее пустых глазах появилось хоть какое-то осмысленное выражение. Усталость пополам с раздражением.
– Это делает тебя храбрым, а не бесполезным, Деймос. То, что невзирая на опасность, ты сломя голову поехал спасать сестру.
– И что мне это дало? Что это нам дало?
– Их было больше. И они были вооружены. – Ее голос скрипел от сухости. – Если бы ты рыпнулся, они бы всадили пулю в тебя.
– Значит, я должен был сдохнуть! – не выдержал я. Но тут же осекся, почувствовав, как она вздрогнула.
Черт.
Я с шумом выдохнул, запрокинул голову и потер лицо свободной рукой, пытаясь успокоиться.
– Прости… Просто я ненавижу себя в такие моменты. Сейчас я смотрю на тебя, вижу, как тебя кроет, и мне от этого очень больно. Мне никогда не было так больно, как сейчас. Но я не понимаю, как это все исправить. Какая от меня вообще польза?
Анархия просто смотрела на меня несколько секунд, а потом медленно подалась вперед и снова прижалась ко мне, обхватив руками.
– Ты не сможешь это исправить, – глухо сказала она куда-то мне в рубашку. – Иногда просто нужно перестать пытаться спасти всех… Но ты не бесполезный. И ты здесь. Для меня сейчас… этого достаточно. Так что просто заткнись и посиди со мной.
Я сжал челюсти и крепче обнял ее, утыкаясь подбородком в ее макушку.
Я послушался. Впервые, наверное, за все время нашего сумасшедшего знакомства, просто заткнулся и сделал ровно то, о чем она просила.
Мы сидели на холодных ступенях внезапно вымершего дома, в котором она провела свое детство. Где-то в глубине холла мерно тикали старинные часы, отмеряя первые часы ее новой реальности. Тишина давила на уши, но Анархия не спешила ее нарушать, а я боялся спугнуть этот момент ее откровенности. Постепенно дыхание девушки выровнялось, хотя плечи все еще мелко подрагивали.
– Знаешь, что самое паршивое? – вдруг сказала она. – Я все жду, что сейчас хлопнет дверь его кабинета. Что он выйдет, нальет себе виски на два пальца и скажет, что это все – дурацкая постановка. Очередной жесткий урок выживания от отца.