Я откинулся на спинку дивана. В ложе Эрраса стало еще темнее, когда тяжелые бархатные портьеры отсекли утренние Афины.
Мы пили молча, под громкие басы «Where Them Girl At» Дэвида Гетта. Они били прямо в грудную клетку, и каждый удар отзывался дребезжащим эхом где-то глубоко под шрамом.
Один стакан, второй, третий. Жжение в горле сменилось обманчивым теплом, которое медленно расползалось по венам. Но вместе с этим теплом пришло и другое ощущение – будто внутри меня завели старый, неисправный механизм, который начал вращаться слишком быстро, перегреваясь и захлебываясь собственным ритмом.
Острые мысли об Анархии и ее ледяном взгляде превращались в туманные очертания. Эррас снова подозвал близняшек, и на этот раз я не стал их прогонять. Я позволил им смеяться, шептать свои глупости и наполнять пространство шумом. Этот шум был мне нужен – он заглушал не только голос совести, но и подозрительный гул в собственных ушах.
Одна из девушек присела на край кресла, коснувшись пальцами моего плеча. Ее кожа была прохладной, но я почти не почувствовал прикосновения, словно мое тело начало отделяться от сознания, становясь тяжелым и чужим.
– Знаешь, Деймо, – хриплый голос Эрраса стал вязким, а сам он смотрел на меня слишком пристально, будто проверял, дышу ли я еще, – в этом мире все является пылью. Кроме этого. Только этот момент имеет значение. Так что просто расслабься. Делай как я.
Я закрыл глаза.
После десятого стакана образ Анархии окончательно поблек, но на его место пришла темнота, пульсирующая в такт музыке. В груди что-то натянулось, как тонкая струна, готовая вот-вот лопнуть от чрезмерного напряжения. Каждый вдох давался с едва заметным усилием, будто воздух в комнате вдруг стал слишком плотным.
– Наливай еще, – выдохнул я. – У нас еще много времени.
Я лгал сам себе. Времени у меня всегда было в обрез, и сейчас я чувствовал, как реальность окончательно дает трещину, обнажая бездну, которую я так долго пытался игнорировать.
Эррас вскочил на ноги, опрокинув пустой бокал, который со звоном покатился по столу. Его глаза лихорадочно блестели – то ли от азарта, то ли от скрытого ужаса перед тем, что он видел в моем лице.
– Ты в норме, братец? – проорал он, перекрывая басы, которые теперь били прямо в основание черепа.
– Все хорошо! – раздраженно выкрикнул я.
Он схватил одну из близняшек за талию и потащил ее к центру пустой VIP-зоны. Вторая, та, что сидела на моем кресле, уже смело перекинула ногу через мое бедро. Ее горячее дыхание пахло клубничным блеском для губ и алкоголем. Она схватила меня за руки, заставляя подняться. Когда я резко встал, мир на мгновение качнулся. Перед глазами вспыхнули серебристые искры, а сердце, до этого работавшее в бешеном ритме, вдруг совершило длинную паузу, прежде чем возобновить свою чечетку с удвоенной силой.
Я позволил девушке увлечь себя в центр ложи, сжимая ее ладони чуть крепче, чем нужно, просто чтобы не дать коленям подогнуться.
Мир превратился в калейдоскоп из вспышек стробоскопов и тяжелого ритма. Я чувствовал женские пальцы на своей шее и тело, прижимающееся к моим брюкам. Обхватил ее за талию, притягивая к себе, и начал двигаться в такт этой безумной музыке, хотя каждое движение стоило мне усилий. В голове было абсолютно пусто.
Мы танцевали вчетвером в этом огромном, пустом Храме Порока, как клуб «Орихалк» называл Ригас. Эррас что-то кричал, размахивая бутылкой, близняшки извивались вокруг нас, словно две змеи, а я просто проваливался в этот ритм, стараясь не слушать, как мое собственное сердце внутри сбивается с такта, протестуя против этого марафона. Каждый удар баса оставлял в груди нарастающую тяжесть, которую я изо всех сил старался выдать за обычный хмель.
В какой-то момент я оказался зажат между обеими сестрами. Их руки скользили по моей раскрытой груди, губы касались шеи и ушей, шепча что-то на итальянском, чего я не понимал и не хотел понимать.
– Еще! – крикнул я, перехватывая бутылку из рук кузена прямо во время танца.
Сделав огромный глоток, я снова притянул к себе одну из девушек, вжимая ее в себя так сильно, что слышал рваное дыхание и веселый смех.
Мир сужался до круга, в котором мы двигались, а я приходил в себя и исчезал снова в этом бешеном темпе. В груди жар и холод чередовались так быстро, что я едва держался на ногах, при этом зная, что каждый мой шаг это шаг по краю пропасти, но от этого полета я чувствовал себя живым.