Я фыркнула. Я никогда не одобряла все эти грязные попытки сбежать от реальности в химический дурман. Для меня это всегда было высшим проявлением трусости и моральной деградации. Наркотики были уделом слабых, тех, у кого не хватало воли встретить жизнь лицом к лицу. Это была медленная, позорная смерть, которую люди покупали за огромные деньги, добровольно превращая свой разум в гниль, а тело – в послушный инструмент для саморазрушения. Это самое мерзкое, что вообще может быть.
Я подошла к шкафу и распахнула створки. Мне нужно было платье, которое скроет мою нервозность. И руки. Разумеется, руки тоже. Что-то закрытое и безупречное. Сегодня за завтраком я должна была выглядеть так, словно провела ночь в блаженном сне, а не караулила сон пьяного наследника Дома Зевса.
Через пятнадцать минут я уже была в платье из плотного темно-синего шелка с высоким воротником, а на лице не осталось ни следа вчерашней ночи. Только смуглая идеальная кожа и вполне себе живые светлые глаза.
Пора было спускаться на семейный завтрак и начать отсчитывать ровно три дня до нашего венчания.
* * *
Я вышла из столовой с колотящимся в ужасе сердцем из-за прозвучавшей на завтраке новости от Инес. И пока я шла по коридору, каждое изображение предков рода Аргир на стенах как будто провожало меня осуждающими взглядами.
Семья Аргир всегда выделялась. Пока большинство греков были смуглыми и кареглазыми, они, кажется, из поколения в поколение сохраняли свою странную, почти северную бледность. На фоне остальных Аргиры выглядели как холодные мраморные статуи. Мне казалось, что именно их внешность была их главнейшей гордостью. Даже удивительно, что в качестве жены для своего сына они выбрали меня – смуглую шатенку.
Дверь в комнату Деймоса была приоткрыта, и я без стука толкнула ее. Сам Деймос сидела у окна, потирая виски, и смотрел на сад. Кажется, ему стало лучше после похмелья.
– Хаос, – не оборачиваясь, произнес он. – Инес уже сказала, что у нас, оказывается, еще и репетиция будет?
– Да. – Я закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. – Еще она упомянула много цветов на нашей свадьбе. Но мы с тобой знаем, что в этом доме может вскоре начать пахнуть далеко не цветами… Деймос, твои родители у Паисия Аргира.
Он наконец повернулся. Свет из окна подчеркивал темные круги под его глазами и острую линию челюсти.
– И что?
Я сделала шаг вперед.
– Ты рассказывал своему отцу об оболе?
– Нет. Не рассказывал.
– Эта… их поездка… Звучит не очень хорошо.
Деймос покачал головой.
– Нет, Хаос. Если Ригас сказал, что его отец в этом не замешан, значит, он не замешан. Мой дядя, возможно, очень суровый и моментами слишком жесток, но не до той степени, чтобы угрожать моему отцу. Я же знаю его.
– Ты слишком высокого мнения о родственных узах.
– А что ты вообще знаешь о родственных узах, чтобы судить меня за это? У тебя есть только отец.
Его слова попали в самое больное место.
Я сжала кулаки и отвернула голову, чтобы он не увидел, как меня задели его слова. Мне захотелось просто исчезнуть из-за возникшей внутренней дрожи. Запястье правой руки словно зачесалось.
– В любом случае, – сухо ответила я, – тебе нужно иногда думать головой, а не сердцем, Деймос. Вот почему меня делают твоей женой. Потому что у тебя есть только сердце, а я стану твоей головой.
Деймос издал смешок, проводя рукой по рыжим волосам, которые при лучах солнца выглядели как пламя.
Я развернулась, чтобы выйти из его комнаты, но он вдруг встал, сделал несколько шагов вперед и перехватил мою руку.
– Прости, – выдал Деймос и притянул меня к себе.
– За что? – холодно отозвалась я, словно не понимала, о чем речь.
– Только что, впервые за долгое время я увидел, как твое лицо поменялось, и наружу вылезла настоящая ты.
На секунду у меня сжалось сердце.
Надеясь, что это никак не отразилось на моем лице, я приподняла бровь, постаравшись вернуть голосу прежнюю ледяную уверенность, хотя в груди неприятно ныло.
– Настоящая я? Я никогда и не притворялась.
Пальцы Деймоса чуть сильнее сжали запястье. Меня едва не тошнило от ужаса того, за что именно он держался и при этом смотрел на меня так пристально, словно пытался разглядеть за моими глазами те самые руины, о которых я никогда не говорила вслух.