– Поверь мне, папа, этот мальчишка не представляет никакого интереса.
– Такого мнения обо мне была и твоя мать когда-то.
Эти слова ударили меня по лицу.
В кабинете стало так тихо, что я слышала, как шумит моя собственная кровь в ушах. Упоминание мамы в этом доме всегда было под негласным запретом, а ее имя висело в воздухе вечным трауром, который мы оба старались не замечать.
– Не сравнивай нас. – Мой голос прозвучал надломленно, лишая меня той уверенности, которую я так старательно выстраивала годами.
В памяти мгновенно вспыхнул тот проклятый вечер двенадцатилетней давности. Мама всегда была бойцом и одновременно той самой «душой» дома, которую отец пытался защитить, спрятав за самыми высокими стенами.
Но стены не спасли ее.
Я до сих пор видела это в кошмарах: в поместье Аргиров был большой прием. Демид Аргир и мой отец были там вместе, отмечали очередную победу – на днях они подавили восстание одного из вассальных кланов. Но те, кого они раздавили в тот день, не исчезли. Они наняли убийц, которым было плевать на кодексы чести.
Наемники решили ударить по Полемарху Архонта Дома Зевса, по его самому верному другу.
По нашему дому.
Я помню, как мама вела меня в спальню, когда начались крики. И хоть на ее лице тогда проступал страх, она не позволяла себе сорваться на плач, говоря со мной так уверенно, что мне даже показалось, что все в порядке. Мама знала, что этот день может наступить, знала, за кого вышла замуж. И знала, что верность отца Триумвирату делает нас мишенями.
Когда наемники ворвались в жилой сектор, мама заперла меня в гардеробной за зеркальной дверью.
– Сиди тихо, Ана, и не дыши, пока не услышишь голос отца, – прошептала она, целуя меня в лоб.
Сквозь узкую щель в дверце я видела все. То, как в комнату ворвались трое мужчин в масках. То, как мама отбивалась до последнего. Как ей удалось поранить двоих, но третий оказался быстрее. Он ударил ее прикладом, сбивая с ног, а затем в комнату пришли еще несколько наемников. Они пытали ее прямо там, на ковре, в паре метров от меня, а я ничего не могла сделать.
Вскоре один из наемников, потеряв терпение, перерезал маме горло. В этот момент, захлебываясь и задыхаясь, она смотрела прямо на зеркальную дверь, где спрятала меня. И ее последний взгляд был четким приказом: «Живи и молчи».
Отец и Демид Аргир ворвались в комнату через пять минут после ее смерти. Я видела, как папа рухнул на колени перед телом, а Демид положил руку ему на плечо. В тот момент их дружба превратилась в нечто страшное. Мой отец отдал самое дорогое за верность Триумвирату.
С того дня папа перестал быть мужем и отцом, став лишь главой нашей семьи. А я перестала быть ребенком.
– Она умерла за твоего друга, – произнесла я.
Отец посмотрел на меня. На секунду мне даже показалось, что в его взгляде вспыхнуло что-то новое. Может, жалость к единственному ребенку, которого он превратил в своего верного солдата.
– Нет, Анархия. Она умерла за нас. Чтобы эти люди не нашли тебя. И чтобы я не стал предателем, который не сможет смотреть тебе в глаза. – Он подошел ближе, его голос стал жестче, когда папа продолжил: – Деймос – не его отец, но он ключ к тому, чтобы смерть твоей матери не была напрасной. Если ты войдешь в их семью и возьмешь ее под контроль, мы больше никогда не будем мишенями. Мы сами станем теми, кто нажимает на курок.
Я покачала головой:
– Ты говоришь о власти, а я все еще чувствую запах ее крови на том ковре.
Воспоминания о маме всегда оставляли этот жгучий след в груди. Она была сильной, но при этом верила в мир и в чувства, и отчасти за это поплатилась своей жизнью.
Папа никогда не утешал меня после произошедшего. Когда Демид открыл гардеробную и вытащил меня, отец лишь холодно посмотрел на меня, оценивая степень моего шока. В его глазах не было никакого ужаса за своего ребенка, только попытка понять, сошла ли я с ума от увиденного или все еще годна для того, чтобы стать наследницей его дела.
После того дня мне еще долго казалось, что он винит меня в том, что случилось.
Поэтому я всеми силами старалась угодить ему. Всю свою жизнь отдала служению, впитывая каждое наставление, как единственно верную истину. Я училась стрелять, драться, начала разбираться во всех нюансах его работы. Я стала его безупречным инструментом, идеальным солдатом. Лучшей Аймой, а затем и Эпархом. Думала, что если стану достаточно ценной, достаточно сильной, он однажды наконец увидит во мне не живое напоминание о своем горе, а родную дочь.