- Помилуйте, Сергей Андреевич. Да чем же итальянцы отличаются от россиян? Здесь же все, как и у нас! Ни один не желает гадить в своем собственном доме, а вот помочиться на соседский забор - это всегда пожалуйста!
Чего Милорадову хотелось больше всего, так это поскорее вернуться в Петербург. Но пока приходилось мириться с обстоятельствами.
Единственное развлечение – почта из России. Каждое письмо Милорадов распечатывал с нескрываемым удовольствием. Больше Сергей не боялся плохих новостей. Благодаря своей осторожности он не нажил себе врагов среди окружения нового императора. Он вообще мало кого из приверженцев Павла знал лично. Сейчас это было ему только на руку. Весьма выгодно начинать новое восхождение с победы. То, что он успешно и в такой короткий срок, справился с Высочайшим поручением, обеспечивало ему уважение любого, кто бы ни стал очередным министром иностранных дел.
Новости из дома приходили очень любопытные. Новый император оказался слегка не в своем уме. Его первые шаги явственно свидетельствовали об этом.
Первейшим делом Павел короновал останки своего папеньки Петра III и велел перенести их для захоронения в Петропавловскую крепость. Затем, из той же Петропавловской крепости, освободил руководителя польских повстанцев Костюшко. Не казнил, не сослал пожизненно в Сибирь, а отпустил на все четыре стороны, взявши обещание никогда больше не выступать против России. Странные понятия о чести у Павла. Кто ж доверяет бунтовщикам? Да Костюшко, если он, конечно, не такой же дурень, первым делом поднимет своих ляхов против такого слабоумного правителя!
А запрет на русскую упряжь? Какая же российская душа откажется от подобной роскоши? Кто же не любит с ветерком прокатиться на тройке? Пусть европейская упряжка, когда лошади запрягаются по парам, выгоднее, дороги от нее не портятся, так и удовольствия меньше! Не русский человек Павел, ох не русский. Весь, до мозга костей, проникнут прусским духом. Разве понять ему ощущение, когда две тройки несутся навстречу друг другу, видно, что не разминутся и кому-то надо свернуть. Но кому? У кого первого не выдержат нервы?
Потихоньку стала вырисовываться и политика, которой собирался придерживаться император Павел.
Конечно, и раньше ни для кого не было тайной, что Павел Петрович, чуть ли не до истерики боится Французской революции. Вольтера он всегда считал вольнодумцем, чьи опусы подлежат уничтожению, и никогда не поддерживал чрезмерного либерализма Екатерины по отношению к заграничным борзописцам. Так, считал он, недолго и собственного Вольтера взрастить!
Потому в этом вопросе император Павел Петрович оказался гораздо круче своей матушки. Со всеми возможными доморощенными писаками, типа Радищева, он расправился единым росчерком пера: запретил все частные типографии, в действующих издательствах ввел жесточайшую цензуру, а из русского языка велел искоренить святые для каждого россиянина слова “гражданин” и “Отечество”.
Слов из русского языка никаким указом не выбросить. Мало кто поддержит Павла в этом. Сей указ сочтут, пожалуй, самодурством чистейшей воды. Даже Милорадова эта мера коробила, хоть крамолы Сергей ох как не любил!
Приходили к Сергею с почтой и неофициальные сведения, проще говоря, сплетни. Но Милорадов и к ним относился серьезно. Кто же не знает того, что самая ценная информация может скрываться именно в безобидной салонной сплетне!
Так вот. В Петербурге всем было известно, что Павел не любит итальянской музыки и терпеть не может французской модной одежды. Говорили, что он собирается запретить и то, и другое.
Что касается итальянской музыки, то, по мнению Сергея Андреевича, мир ничего не потерял бы, если бы ее не существовало вовсе. Французское же платье Милорадов, как и все нормальные люди, любил. Тем более, что шилось оно из замечательных тканей, равных которым в России не было. Поэтому последний слух показался ему самым ценным. Если такое случится, и на французскую моду будет наложено воспрещенье…
Запретный плод всегда слаще доступного. В связи с такой мерой спрос на шелк немыслимо возрастет. И, конечно же, император будет вынужден всеми силами стимулировать собственное шелководство, ибо ничто не может более сильно способствовать развитию отечественной промышленности, чем отсутствие ввоза из-за границы.
О таком удачном стечении обстоятельств Сергей и мечтать не смел. Благодаря своей счастливой звезде он оказался единственным владельцем ключа от шелковой сокровищницы, и у него имелось достаточно ума, чтобы не выпустить этот клад из рук.
Не меньше удовольствия доставляли письма Марфы. “Ах, молодец девка, как ловко управляется!” - восхищался Сергей, перечитывая ее отчеты. Пожалуй, и сам он не смог бы лучше справиться с хозяйством. “И умна, и преданна, - продолжал он мысленно восхвалять ее. - И до чего же хороша!” Две ночи, проведенные в ее объятиях, запомнились ему, чего не случалось раньше, с другими женщинами. Возможно, эти сладкие воспоминания еще долго будут согревать его. Ведь ох как не скоро он сможет назвать своей ту, которая по настоящему достойна стать его женой!
Переложив на плечи Киселева основные текущие дела, Милорадов смог приступить к самой приятной части тех планов, что обдумывал по дороге в Геную. Теперь он почти каждый вечер проводил с Ниной. Часы напролет Сергей просиживал у нее в гостиной, наблюдая, как она рисует или вышивает. Очень часто сопровождал ее во время прогулок по городу. Нельзя сказать, что ему нравилось бродить по рынку ради того, чтобы купить какой-нибудь пустячок вроде игольницы или шкатулки для пуговиц. Еще больше он не выносил крутые подъемы и бесконечные генуэзские лестницы. После таких прогулок его несчастные ноги сразу же напоминали о себе. Но чего только не сделаешь ради любви!
Говорил ли он Нине о своих чувствах? Нет. А зачем? И так ведь все ясно. Просто так на такие жертвы никто не идет!
В эти дни выяснилось также, что Сергей был не совсем справедлив к невесте Данилы Степановича. Итальянка оказалась вовсе не такой надоедливой, как Милорадову показалось вначале. Чаще всего, как только Сергей Андреевич являлся к графине, Антонела ссылалась на дела и исчезала. Поразмыслив немного, он решил, что присутствие наперсницы рядом с Ниной все же на руку ему. Хорошо, когда предмет любви всегда под присмотром.
Единственное место, куда графиня отправлялась в одиночестве, было кладбище. Но тут не могло возникнуть возражений. Пусть выполняет свой вдовий долг.
С каждым днем Сергей убеждался в том, что не ошибся в выборе. Печальная сдержанность графини нравилась ему все больше. Неуравновешенные истеричные барышни всегда отпугивали его. От таких никогда не знаешь чего ждать, он же любил уверенность во всем.
Степан, старый камердинер графа, умер вскоре после Сретенья. Нина, как и обещала, велела похоронить старика рядом со своей нянькой. Таким образом, вся ее семья теперь покоилась здесь, в Генуе, ибо именно Степан, Палажка и Михаил Матвеевич были Нининой семьей с тех пор, как граф взял ее в жены. Сегодня ушел последний человек, связывавший Нину с прошлым. Семьи не стало. Впервые Нина почувствовала себя свободной от всяческих уз. Это ощущение свободы не принесло счастья. Оно принесло боль.
Войдя в гостиную, Нина села за клавесин и открыла крышку инструмента. На ум пришли горькие слова Сандро:
- Самая лучшая музыка рождается из боли.
Тогда она не поняла его слов, и он пояснил:
- Ты ведь любишь слушать соловья? А знаешь, как заливается несчастная птичка, если разорить ее гнездо?
Тема возникла сама собой, вернее, она давно уже жила в душе: песня, подаренная ей Алессандро.
Графиня нерешительно прикоснулась к инструменту. Непослушные, холодные пальцы не гнулись, соскальзывали с клавиш, извлекая из клавесина совсем не те звуки, что Нина себе представляла. А ведь когда-то графиня весьма преуспевала в искусстве импровизации! Теперь же, чем больше она старалась, тем хуже получалось. Ее музыка из боли не рождалась. Пальцы не успевали за сердцем. Очевидно, сказывалось длительное отсутствие практики. Но хуже всего было то, что эти музыкальные изыскания стали достоянием ушей Сергея Андреевича и Антонелы.