Сандро ей не пара! Так считали все, кого Нина любила. Всю жизнь она полагалась на мнение окружающих, а теперь, внезапно взбунтовалась. Какое кому дело до ее выбора? Она самостоятельная женщина. Кому захочет, тому и отдаст свое сердце!
Как только Нина пришла к такому решению, к ней вернулось ее прежнее спокойствие. Ну и что, что ее больше никто не опекает? Она в состоянии сама позаботиться о себе.
Единственным, кто уловил перемену в ее настроении, оказался именно Сандро. Утром следующего дня, прослушав оставленное ей накануне задание, он сказал:
- Не думаю, что я могу еще чему-нибудь научить тебя. До нынешнего дня тебе не хватало решительности. Теперь все в порядке. У тебя необычная, ни на что не похожая манера. Но она прекрасна. Вмешиваться и что-либо менять было бы непростительной ошибкой. Сначала я пытался угадать, кому ты подражаешь, но вскоре понял, – никому. Ты играешь так, как чувствуешь.
Никогда еще Нине не приходилось слышать столь высокой похвалы. Отчего же ей так грустно? Да и Сандро, похоже, не слишком рад успехам своей ученицы. Ни он, ни она не желали отказываться от этих свиданий, но оба понимали: еще один-два урока и Антонела тоже уяснит то, что услышал сегодня Сандро. К сожалению, и у нее есть уши.
Что же придумать, чтобы их встречи продолжались? Нина даже наговориться не успела со своим маэстро. А ведь ей было интересно с ним, как ни с кем другим. Именно непринужденная атмосфера его уроков позволила Нине почти полностью избавиться от сопровождавшей ее всю жизнь неуверенности. Должно быть, само Небо преподнесло ей величайший дар, - она умела понимать Сандро, а он ее. А из понимания рождалось доверие.
Это были самые необычные уроки, которые только можно себе вообразить. Да, это была музыка, но какая? Учитель и ученица обсуждали разнообразнейшие темы, порой весьма далеко отстоящие от того, что перед этим собирались изучать, играли в четыре руки, смеялись, шутили.
Потом Сандро возвращался домой, садился за фортепьяно, и возникали новые мелодии. Все они были разные, но каждая называлась “Нина”. Ее тихий смех, брошенный из-под длинных ресниц взгляд, интонации, протянутая для поцелуя рука, губы, приоткрывающиеся под его губами… все это воплощалось в звуки. Это была бесконечная, неугасающая песня о любви.
А Нина запиралась у себя в спальне, сказавшись усталой, садилась в кресло и, обняв шелковую подушку, закрывала глаза. Счастливая улыбка не сходила с ее губ, а в ресницах дрожали слезинки. Послезавтра он снова придет, и снова все это повторится: поцелуи, прикосновения рук, немного музыки и долгий, долгий разговор…
В этот раз речь зашла о театре. Слушая своего учителя, Нина не сомневалась, что он примет, а может быть, уже принял, предложение Джованни Моретто. Слишком уж любил Сандро музыкальный театр, хоть и ругал его, на чем свет стоит.
- Нет ничего хуже итальянской публики, - бурчал он, - нигде больше не встретишь такого безобразия. В Вене люди ходят в оперу, чтобы послушать музыку, у нас же – неизвестно зачем. Во время спектакля они шуршат обертками от конфет, жуют так, что заглушают оркестр, смеются, ходят из одной ложи в другую, знакомятся, назначают свидания, обсуждают моды и политические новости, словом, делают все что угодно, только не слушают певцов. Странно, что при этом итальянская опера – лучшая в мире.
Нина недоверчиво качала головой. Уж ей-то было прекрасно известно, что он может заставить слушать кого угодно, даже такого непрошибаемого человека, как Сергей Андреевич.
- А администрацию я вообще не понимаю. Чем они руководствуются при выборе репертуара? Уж никак не разумом и не вкусом. Нанимают бездарных композиторов, лишь бы подешевле, а потом удивляются, когда оперу приходится снимать после трех-четырех спектаклей, и обвиняют во всем исполнителей. На этом фоне безголосые партнеры – сущий пустяк.
- Но все это мелочи в сравнении с Моцартом и “Волшебной флейтой”? Я правильно понимаю вас, маэстро?
- Вы хотите сказать, синьора, что узнали произведение по тем нескольким нотам, что слышали у меня дома? Если это правда, то я не достоин такой одаренной ученицы!
- О нет, маэстро, - отвечала Нина, скромно потупившись, - я прочла название на вашей партитуре. Она лежала на рояле.
- Ваша честность, синьора, достойна награды. Вы первая услышите арию Тамино, влюбившегося в изображение на клочке бумаги.
Теперь шутки кончились. Сандро-Тамино пел о красоте женщины, нарисованной на портрете, а Нина-Памина слушала. Откуда Моцарт знал, что через пять лет после его смерти, они встретятся здесь, между горами и морем? И как он сумел выразить звуками то, что они почувствуют?
Тамино заслуживал нежного поцелуя, чем Сандро не преминул воспользоваться.
- Отсюда я бегу прямо к Моретто. Сегодня первая репетиция.
- А как же примадонна? – поинтересовалась Нина. – Неужели ты успел ее полюбить?
Сандро трагически вздохнул:
- Это неизбежное зло, такое же, как публика. Пожалуй, эта певица – единственный недостаток Джованни. Во всем остальном с ним вполне можно иметь дело, у него есть даже одно неоспоримое достоинство.
- Наверное, правильный выбор репертуара? – предположила Нина.
- Нет. Он спокойно относится к моей бороде.
О да, бесспорно, это достоинство! В ту пору, как мода требует гладко выбритых мужских лиц, не каждый импресарио согласится выпустить на сцену бородатого артиста.
- В этом мы с ним похожи. Я тоже совершенно спокойно отношусь к твоей бороде. Когда же премьера?
- Через шесть недель. Планируется всего полдюжины спектаклей. Джованни боится, что наша публика не воспримет австрийскую оперу, и не хочет сильно рисковать. Я думаю, он не прав, потому что Моцарт – лучшее, что есть сейчас в музыке.
Нине стало грустно. Она не сможет присутствовать ни на премьере, ни на одном из спектаклей. Срок траура истечет только к первому мая, до тех пор она не имеет права выезжать никуда.
- Не огорчайся, - попробовал утешить он ее, - у меня там далеко не самая выигрышная роль. Баритону повезло больше, у него и эффекты, и комичные реплики, и нормальная партнерша. Знаешь, роль Папагено Шиканедер писал для себя. Уж он-то постарался! Давай лучше подумаем, как нам провести Антонелу. Я не хочу терять такую замечательную ученицу, как ты.
- А не согласитесь ли вы, маэстро, обучать меня правилам композиции? Я давно мечтаю научиться сочинять музыку.
- Безусловно, синьора! – улыбнулся маэстро. – Тем более, что Господь явно наделил вас искрой гениальности.
Сочинять ведь музыку можно всю жизнь, и при этом никогда нелишне поучиться.
Из палаццо графини Сандро отправился в театр, но быстро добраться туда у него не получилось. Сначала он встретил портшез, из которого, опираясь на трость, вышел его отец.
Последний раз Сандро видел дона Гаспаро в гостиной у Нины. Там старик был при полном параде, набеленный и нарумяненный, в старомодном завитом парике. Теперь же ничто не скрывало его возраста, наоборот, при дневном свете он казался старше своих шестидесяти пяти. Сделанное открытие не прибавило Сандро хорошего настроения.
“Должно быть, Лидия все соки из него выжимает”, - неприязненно подумал он, снимая шляпу и низко кланяясь:
- Добрый день, отец. Как идут дела? – в прежние времена Сандро был уверен, что, кроме дел, его отца ничего интересовать не может, и только когда появилась Лидия, понял, что это далеко не так.
- Неплохо, Алессандро, спасибо. А ты как поживаешь?
- Замечательно, благодарю вас, папа.
- Ты стал частенько бывать на нашей улице.
“Интересно, сам заметил, или, как всегда, слуги донесли?”
- Здесь живет одна из моих учениц.
Все нейтральные темы были исчерпаны, теперь оставалось говорить только о погоде.
- А как твоя дочь? Несколько раз видел ее. Очень милая девушка!
- Благодарю вас, у нее тоже все хорошо. Кстати, если вы не знаете, ее зовут Мария, точно так же, как мою мать. До свидания, папа.