О, конечно, он не давал обета безбрачия, и, если бы ему встретилась хорошая женщина, он обязательно привел бы в дом мать для своего ребенка, но, увы… все женщины, которых интересовал Сандро, отвергали Мару, а повторения истории с Лидией он не допускал.
Двенадцать лет Сандро работал так, как его отцу никогда и не снилось. Новые роли, репетиции, спектакли, церковный хор, частные уроки, домашние дела, Амалия, которую всему приходилось учить, подрастающие Мара и Оскар, с которыми нужно было заниматься, чтобы они вконец не одичали. И снова все сначала, из года в год все то же самое.
Денег по-прежнему не хватало, расходы год от года увеличивались, жалованье, показавшееся ему сначала королевским, оказалось до смешного мизерным. Окажись Сандро чуть более покладистым, ответь он взаимностью паре-тройке богатых поклонниц, его, как и других певцов, задарили бы драгоценностями, но он предпочитал подрабатывать на сельских праздниках.
Иногда, - такое случалось очень редко, - на Сандро накатывали приступы меланхолии. И тогда он задумывался, а правильно ли поступает, лишая Мару тех преимуществ, что предоставляет богатство? О самом Сандро речь не шла, – для себя он давно уже все решил, - но Мара – совсем другое дело! Разве ей помешала бы хорошая гувернантка, способная научить всем женским премудростям? Может быть, стоит написать Гаспаро, что у него есть внучка? Но всякий раз, поразмыслив, Сандро отказывался от этой идеи. Он был уверен в том, что его дочь, несмотря на то, что он многого не может дать ей, - гораздо счастливее, чем был он сам в детстве. О, да, у него была мама, роскошный дом, учитель-француз, куча дорогих игрушек и огромное количество самой модной одежды. Любой его каприз удовлетворялся в мгновение ока! Но разве стал бы Сандро капризничать, обладай он той свободой, что была у его дочери? Он с ранних лет чувствовал себя птичкой, запертой в золоченой клетке, Маре же никогда и в голову не приходили подобные сравнения. Ей никто не запрещал бегать с утра до вечера по двору, прыгать через веревку, лазить по деревьям, кататься на скрипучих воротах и дружить с соседской детворой. Никто не корил ее за громкий смех и шумные игры и уж конечно, никто не ругал за испачканное платье. Она могла делать все, что пожелает, но при этом трудно было представить себе более послушного ребенка. Она никогда не капризничала. Почему? Да просто потому, что ей некогда было придумывать капризы. Она была постоянно чем-нибудь занята. А еще у нее было то, о чем, Сандро, выросший в полном одиночестве, никогда и мечтать не смел: волею Небес у Мары всегда был неразлучный друг и неизменный помощник во всех затеях – Оскар, ее молочный брат. Сандро же и по сей день не имел человека, которого мог бы назвать своим другом.
Дети росли, с ними хлопот день ото дня прибавлялось, но зато с Амалией становилось все легче. Постепенно, она научилась без понуканий поддерживать порядок в доме, стирать, гладить белье и вполне сносно готовить. Она больше не ела руками, успешно справляясь со столовым прибором, уяснила, что нельзя разговаривать с полным ртом, а также привыкла умываться и причесываться каждое утро. У нее и подруга появилась приличная – булочница, которая жила по соседству.
С Мали и Оскаром Сандро всегда разговаривал по-немецки, а вот к дочери обращался только на родном языке. Он подумывал о том, что пора учить ее чему-нибудь, и купил несколько итальянских книжек с картинками, когда услышал, как дети ссорятся. Причиной раздора стала одна из этих книг, но не это удивило Сандро. Оскар и Мара кричали друг на друга на чистейшем генуэзском наречии. Маленький баварец на лету схватывал все, что слышал! Тогда Сандро стал учить детей вместе. Здоровый дух соревнования обоим пошел на пользу, и только Амалию не удалось научить практически ничему. Единственное, что она освоила быстро и безошибочно, так это счет денег. Если речь шла о цехинах, лирах, гульденах или франках, она молниеносно высчитывала в уме любой процент.
Чувство любви, которое Сандро испытывал к своей дочери, не мешало ему критически относиться к ней. Посему среди соседей он прослыл весьма строгим отцом. Некоторые ее привычки, почерпнутые у детворы на улице, ему удалось искоренить. А с некоторыми он справиться так и не сумел. А еще с некоторыми вообще предпочел не бороться. Вот потому-то Мара с раннего детства называла своего отца по имени и на “ты”. А он соглашался с этим, потому что не желал, чтобы Оскар, вслед за Марой, называл его папой.
Когда в Вене разразилась очередная эпидемия оспы, Сандро запретил Амалии выпускать детей из дома, ходить в гости и приглашать к себе кого бы то ни было. На рынке он позволял ей покупать только сырые продукты и муку, с тем, чтобы дома из них готовить и печь хлеб. Он помнил, что именно так поступала его мать, когда в Генуе свирепствовала холера. Дети не видели солнца восемь месяцев. Они побледнели и лишились аппетита, но их дом остался единственным на всей улице, где оспа не побывала. У соседей, в семье булочника, выжил только сам хозяин.
Его и застал Сандро однажды вечером у себя на кухне.
- Герр Мейер просит меня помогать ему в булочной по вечерам, - сказала Мали. – Если вы, синьор, позволите, я хотела бы заработать немного денег.
За те годы, что Амалия провела в доме Сандро, он ни разу не заплатил ей жалованье. Конечно, ни она, ни Оскар ни в чем не нуждались, он полностью содержал их, но у Сандро и мысли не возникало, что ей могут понадобиться собственные деньги, он по-прежнему считал Амалию девчонкой, вроде Мары. А она, оказывается, выросла.
Дети уже большие и не нуждаются в няньке, - продолжала уговаривать Мали, - а всю домашнюю работу я буду делать по утрам.
- Конечно, девочка, - согласился строгий хозяин и посмотрел на булочника, - не сомневаюсь, что герр Мейер тебя не обидит.
А потом Алессандро почувствовал, насколько сильно он устал. Его перестали радовать новые роли, и это сразу же отразилось на исполнении. Он начал ссориться с композиторами, обвиняя их в своих неудачах, стал капризничать, подобно большинству певцов, требуя выигрышных арий, идеально подходящих к его голосовым данным. Несколько раз ему шли навстречу, но мелодии, написанные специально для него, казались ему безликими, однообразными, он перестал улавливать в них нюансы и не мог больше доносить их до публики. Его пение не стало фальшивым. Оно стало равнодушным. Вдохновение покинуло его.
Пока Сандро никого не задевал, не трогали и его, но теперь вся свора разъяренных композиторов, недовольных партнеров и возможных конкурентов накинулась на него. Естественно, он в долгу не остался. Скандал следовал за скандалом. И однажды, со стороны администрации прозвучал весьма прозрачный намек на то, что лучше бы синьору Лоренцини на время покинуть театр, подправить свое здоровье, подлечить нервы.
Вот тогда у него впервые появилась мысль возвратиться в Геную. Но приехать домой означало явиться на поклон к отцу, а к этому Сандро еще не был готов. Он научился признавать свои ошибки и согласен был отвечать за них, но не желал просить прощения за то, в чем, по его мнению, была виновата только одна Лидия.
И разве можно появиться дома, после пятнадцати лет скитаний, бедным, как церковная мышь? Это значило бы расписаться в собственном бессилии и лишний раз подтвердить правоту отца относительно того, что разбогатеть, занимаясь музыкой, невозможно. Этого гордость Сандро позволить не могла, а ведь так хотелось отдохнуть, встретиться со старыми друзьями, показать Маре город!
Размышляя подобным образом, он переступил порог своего дома. Его встретила жуткая какофония. Мара улюлюкала, подобно американским индейцам, а Оскар барабанил по клавишам клавесина. Только Мали, как и подобает взрослой женщине, спокойно стояла у стола, посреди которого возвышался огромный торт.
- С днем рожденья, Сандро! – прокричала дочь. Она забрала у отца неизменную папку с нотами и принялась расстегивать его камзол. При этом она вертелась и подпрыгивала так, что чуть не оборвала все пуговицы. – Мы сами сделали торт. Твой любимый. Оскар покупал продукты, Мали пекла, а я взбила крем и написала пожелание. Только розочки мы попросили выложить господина Мейера, у него они лучше всего получаются. Ну, раздевайся же скорей!