Ей не терпелось попробовать собственное произведение.
В этот день Алессандро Лоренцини исполнилось тридцать пять лет, и ему полагалось наследство, о котором он совершенно забыл. На деньги, завещанные ему матерью, можно было безбедно прожить лет десять, или устроить будущее Мары. Теперь Сандро точно знал, что будет делать: он поедет в Геную.
В театре, как ни странно, растерялись, когда на следующий день он заявил о своем уходе. В принципе, никто из руководства ничего не имел против Алессандро. Но кому же не нравится работать в спокойной обстановке? Вчера импресарио казалось, что достаточно немного припугнуть Лоренцини и все наладится. Никто не думал, что он воспримет все настолько болезненно. Они даже попробовали образумить его при помощи баронессы фон Хольдринг, но безрезультатно. Сандро вовсе не обиделся на них. Просто он решил, что такой поступок сейчас будет наиболее правильным.
- Но ведь вы вернетесь? – спросила баронесса.
- Не знаю, - честно ответил Сандро. – Возможно, позднее я попытаю силы в Париже или в Милане.
- Господи, зачем вам Париж? Французам еще долго будет не до музыки!
Сандро считал иначе, он пребывал в твердой уверенности, что за всяким падением следует взлет, но у него не было желания вступать в спор и отстаивать свою точку зрения.
- И что же будет с нашим хором? – продолжала баронесса. Как патронессу хора, этот вопрос интересовал ее больше всего. – На Рождество мы снова должны выступать перед архиепископом, как дети справятся без вас, и кто будет солировать?
До Рождества было еще восемь месяцев, за это время можно было подыскать любую замену. Но баронесса не желала себя настолько утруждать. Она прибегла к давно испытанному методу:
- Алессандро, друг мой, если вы пообещаете вернуться к Рождеству и организовать выступление у архиепископа, то я, в свою очередь, обещаю обеспечить лично для вас несколько приглашений в дома, где вам хорошо заплатят.
Баронесса не была жадной, но она обожала перекладывать финансовые вопросы на других.
“Где же вы были раньше с вашим альтруизмом, синьора”, - подумал Сандро, с беспечной легкостью давая обещание, которого у него вовсе не было желания выполнять. Единственное, чего ему сейчас хотелось, - это чтобы все оставили его в покое.
Не меньшее удивление, чем в театре, ожидало Сандро дома. Амалия наотрез отказалась уезжать из Вены.
- У вас своя жизнь, синьор, а у нас с Оскаром своя, – сказала она. - Ваша дочь выросла. Сейчас она уже старше, чем была я, когда вы меня подобрали.
Вот это да! Раньше Амалия полагала, что это она нашла Сандро, а не он ее подобрал!
Затем она ушла в кухню и завела там большую стирку. Все вещи, которые хозяин и Мара возьмут в дорогу, должны быть чистыми.
К вечеру в уме Сандро созрело идеальное решение.
- Мали, - сказал он, - я оплачу квартиру и оставлю тебе денег. На Рождество я вернусь. Возможно, к тому времени ты передумаешь.
Амалия благодарно улыбнулась, взяла ведро с грязной водой и открыла заднюю дверь. На ступеньках крыльца, накинув на плечи одно большое одеяло, сидели Оскар и Мара, и о чем-то тихо шептались. Мали бесцеремонно отодвинула их ногой и выплеснула мыльную воду на улицу.
В Генуе Сандро остановился в гостинице “Золотая чайка”, принадлежащей его отцу. Он решил, что бессмысленно прятаться, поскольку на следующий день намеревался посетить поверенного, чтобы вступить в права владения наследством. Какая разница, от кого отец узнает о его возвращении - от адвоката или от управляющего гостиницей, и когда это произойдет - сегодня или днем позже?
Оплатив номер на две недели вперед, Сандро велел разгрузить экипаж и повел Мару наверх. Как только они вошли в номер, управляющий запер дверь своего кабинета и поспешно вышел, Сандро увидел его через окно, когда он быстро удалялся по улице. “Побежал докладывать”, - усмехнулся про себя блудный сын и только сейчас подумал, что отец может расценить его появление в “Золотой чайке” как очередную дерзость.
Наутро вся Генуя уже была в курсе последних событий в семействе Лоренцини. Однако главной стала новость о том, что Сандро привез с собой дочь, а не то, что дон Гаспаро никак не отреагировал на возвращение сына.
На следующий день, когда Сандро возвратился от поверенного, его ожидал первый посетитель, Джованни Моретто, вместе с которым они когда-то протирали штаны за партами генуэзского университета. Джованни, унаследовавший недавно театр своего отца, сразу же ринулся в атаку. Он засыпал Сандро комплиментами по поводу спектакля с его участием, который видел в Вене два года назад. Потом полчаса распинался о технических возможностях своего театра, сулил золотые горы, обещал познакомить с красивейшими женщинами и гарантировал небывалый успех. И все это ради того, чтобы заполучить Сандро к себе в труппу.
“Я расту в собственных глазах, - думал Сандро, слушая его, - скоро в дверь не влезу”. Знал бы Джованни, насколько это все ему теперь безразлично! Но все же что-то удержало Алессандро от категорического отказа. Он сказал, что в ближайшее время намерен отдохнуть, но обдумает предложение.
А потом Сандро встретил Нину, и всю его усталость как рукой сняло.
Эта женщина не преследовала Сандро, многозначительно не улыбалась ему и не пыталась с ним познакомиться. Она убегала от него, как от чумы.
Первый раз он увидел ее на кладбище. Она стояла на коленях у свежей могилы и вдохновенно молилась, прижав руки к груди. Нежно-розовые губы, никогда не знавшие помады, тихо шептали слова, разобрать которые не было никакой возможности, даже если бы Сандро этого хотелось. Светлые волосы с необычным пепельным отливом, очень светлая матовая кожа и еще что-то неуловимое выдавали в ней иностранку. Лицо ее светилось таким экстазом, выражало такую горячую мольбу, что Сандро невольно присоединился к молитве: “Господи, ты всемилостив, выслушай эту женщину!”
Когда она убежала, он подошел к могиле и прочитал надгробную надпись: “Граф Михаил Милорадов”.
Чех? Серб? Отец или муж? Ответы на эти и все другие свои вопросы он знал спустя всего лишь несколько часов.
Графиня Нина, вдова русского консула, ближайшая соседка и хорошая приятельница Гаспаро. Всего этого было вполне достаточно, чтобы навсегда зачеркнуть в памяти ее образ. Однако Сандро этого не сделал.
Увы, никто из смертных не бывает всякий час благоразумен!
Через неделю он уже знал, что русская графиня приходит на кладбище почти каждый день, всегда рано утром. Скрываясь в сумраке полуразвалившейся часовни, располагавшейся чуть в стороне от могилы графа, Сандро мог наблюдать за Ниной, оставаясь незамеченным. Сквозь затянутое паутиной узкое окошко с мутными остатками витража он впитывал каждую ее черточку, любое движение, малейший жест. Каждый раз, покидая свой наблюдательный пункт, он клялся сам себе, что больше никогда не придет сюда. Но на следующий день, едва начинало светать, вскакивал с постели и снова мчался на кладбище. Если Нина не приходила, Сандро весь день бродил мрачнее тучи, но стоило ему увидеть ее, как облака рассеивались.
Он не искал новых встреч с графиней, но его вновь обуяла прежняя жажда деятельности. Стихи, которые он знал с юности, теперь легко ложились на музыку, ему снова хотелось петь и заниматься с учениками.
В учениках недостатка не было. Некоторые явились потому, что считали его знаменитостью и тешили, таким образом, свое тщеславие. Многие пожелали учиться для того, чтобы узнать, чем он занимался и чего достиг за время отсутствия. Но были и такие, которые действительно хотели перенять его опыт.
Сандро взялся учить двух смешливых сестричек, чуть старше Мары, с замечательными голосами, и отказал родителям очень талантливого мальчика после того, как они спросили, когда, по его мнению, лучше всего сделать ребенку операцию для сохранности голоса.