Мара, единственная надежда Нины в этой ситуации, вдруг сорвалась с места и выскочила из каюты. Нина осталась наедине с невменяемым Милорадовым безо всякой защиты. Теперь она испытывала уже не страх, а самый настоящий ужас. С трудом разжимая непослушные бледные губы, Нина проговорила:
- Вы ошибаетесь, Сергей Андреевич. Не было между нами любви. Да и как могло быть, коль я вашему дяде, супругу моему, в верности клялась? Может, в болезни вам все пригрезилось?
- Как же пригрезилось? А тогда, в Генуе, в трактире? Не ты ль меня обнимала? И потом, когда гостить зазывала, разве не говорила, что тоскуешь? Это не мне привиделось, а тебя околдовал проклятый итальянец! Подумай, Нинушка, как нам хорошо было без него!
- Нет, Сергей Андреевич! Никогда мне не было так хорошо с вами, как с Алессандро. Он моя судьба, а не вы. Так что уж простите за все и ступайте своей дорогой!
- Да чем же я хуже него, Нина!
В это время в дверь каюты громко постучали.
От неожиданности Сергей выпустил ее плечи. Нина сделала шаг в сторону, намереваясь открыть дверь, но у самого порога обернулась:
- А тем, Сережа, что звезды во лбу у тебя нет!
На пороге возвышался фон Моллер, за его плечами маячила Мара.
Церемонно поклонившись Нине Аристарховне, Карл Иванович извинился за столь позднее вторжение, а потом повернулся к Милорадову и сказал:
- Отсылаю письмо Маликову на “Минерву”. Не желаешь ли, Сергей Андреич, приписку от себя сделать?
“Альбатросом” командовал вовсе не Себастьяно Розетти, а Энрико, его сын. Энрико был молод, лет на десять моложе Сандро. Прежде они никогда не встречались, но когда Алессандро представился, молодой капитан улыбнулся:
- Да, синьор Лоренцини, я знаю вас, я был на премьере “Волшебной флейты”, да и от отца своего о вас не раз слышал.
О чем именно слышал, Энрико уточнять не стал.
Он не только согласился быть шафером, но и взял на себя почти все хлопоты. Энрико бывал в Стамбуле не раз, он хорошо знал город и был знаком с настоятелем католического храма, располагавшегося здесь же, неподалеку. Он обещал все устроить.
Единственное, что не получалось, это пересесть на другое судно. Кроме “Борисфена”, из русских кораблей в порту находился только военный корвет.
- Завтра я почти весь день свободен, за погрузкой кофе проследит помощник, а вот послезавтра утром мы уходим в Геную, - сказал Энрико. - Я с удовольствием отвез бы вас в Севастополь, хоть там и не слишком приветствуют иностранные суда, но мы спешим. Дон Гаспаро ждет этого груза. В последнее время дела идут не слишком хорошо, так что любой выигранный день имеет большое значение. Чай, кофе и шоколад приносят сейчас основной доход.
Чай, кофе и шоколад? А ведь раньше Гаспаро считал, что самый выгодный товар - это шелк и бархат! Пожалуй, отец не слишком доверял сыну, если ничего не сказал о своих трудностях, но Энрико об этом не знал и с удовольствием отвечал на вопросы.
- У нас сейчас все очень неустойчиво, слишком шаткие отношения с Наполеоном, никто не знает, не окажемся ли мы завтра втянутыми в войну, потому и торговля идет неровно. И с Россией сейчас все непонятно, новый царь запретил ввоз шелка и бархата. Говорят, будто русские собираются организовать собственное производство шелка. Поэтому в Россию мы сейчас не ходим. Дон Гаспаро не желает новых убытков, ведь он и так пострадал, когда производство в Лионе упало из-за революции!
Энрико говорил с Сандро так, будто тот был в курсе всех проблем торгового дома Лоренцини. А Сандро об этом ни малейшего понятия не имел, он даже не знал, что отец торгует с Россией.
Так вот что делал Милорадов в шелководческом селении! Ему нужны были шелководы! Возможно, и корсиканцев он навербовал именно для этого! Смешной человек. Неужели никто ему не сказал, что тутовый шелкопряд - существо весьма капризное и дает необходимую урожайность только на очень ограниченных территориях? Даже в Италии он не везде одинаково растет. Вряд ли Россия для него подходит больше, иначе итальянские купцы уже давно знали бы об этом.
Уладив все дела, Сандро поспешил на “Борисфен”: ему не терпелось сообщить Нине, что завтра в полдень они предстанут перед священником.
Дверь ее каюты была заперта на задвижку, чего ранее никогда не случалось, но Нина открыла сразу, как только услышала голос жениха.
- Сандро, ради Бога, не трогай его! – начала она свой рассказ. – Мне кажется, он совсем обезумел с тех пор, как облил меня шампанским!
Сандро и не собирался выяснять отношений с Милорадовым. Сергей Андреевич высказал, что хотел? И прекрасно! Сегодня последний день, когда он имеет на это право. Но вот чего Сандро не желал допускать, так это повторения подобной сцены. Поэтому, обнаружив в своей каюте мирно похрапывающего фон Моллера, он без раздумий направился к дамам. Если бы господин консул, как обычно, находился под присмотром своего друга, не было бы никаких проблем, а так…
- Сегодня ночью тебе придется терпеть или меня, или твоего драгоценного родственника, - сказал он Нине. – С такой настойчивостью, как у него, он вряд ли ограничится одной попыткой.
Она предпочла Алессандро, в чем он, в общем-то, и не сомневался.
Сандро пожелал Нине доброй ночи, задул свечу и пододвинул спящую Мару к стенке. Улегшись рядом с дочерью, он мысленно произнес молитву и закрыл глаза. Конечно, Мара спит так, что у нее над ухом можно стрелять из пушки, но лучше об этом не думать…
Как приятно проснуться от поцелуя. И голос Нины на рассвете звучит прекраснее всякой музыки.
Смешно, но утро перед венчанием началось с дифирамба фон Моллеру:
- Я так рада, что Карл Иванович согласился быть нашим свидетелем! Он такой милый! Вчера сразу же примчался меня спасать! Такой красавец! Он мне нравится и Маре тоже.
- Это только потому, что вы не видели, каким неотразимым он бывает после полуночи.
Сандро не испытывал ревности к фон Моллеру. Помощник капитана, бесспорно, обаятелен, но абсолютно предсказуем, а значит, не представляет никакой угрозы. Милорадов куда опаснее, этот способен на неординарные поступки и к тому же дьявольски целеустремлен. Похоже, он считал Нину своей собственностью и теперь не намерен уступать. С ним всегда нужно быть начеку. Тем более, что с головой у него явно не в порядке. Измена родине! Нелепейшее обвинение в адрес женщины. Она что, дипломатический агент?
Сергей, не сомкнувший глаз всю ночь, на рассвете решил снова поговорить с Ниной. Как знать, может утром она будет разумнее, недаром ведь говорят, что утро вечера мудренее. Он уже протянул руку, чтобы постучать к ней, но его остановили голоса за дверью. Мужской и женский. Его и ее.
Так значит, Лоренцини осуществил свое право, не дожидаясь брачной ночи, и Нина этому не воспротивилась!
До самой последней секунды Сергей надеялся, что этого не случится. Она должна была понять, что значит для него! Она должна была вернуться! Он чувствовал себя так, будто его приговорили к смерти.
- Илья Тимофеевич, - прохрипел он, ввалившись в каюту капитана, - велите спустить шлюпку. Отправляюсь на “Минерву” и не ворочусь до самого отплытия.
На корвете ждет старый друг Петька, он все поймет, что-нибудь посоветует и не станет мямлить, как этот пьяница фон Моллер.
- А с колонистами что делать? Выпускать на палубу иль нет?
- Да как хотите!
- Это хорошо. Значит, выпускать не будем, но люк все же откроем, пусть трюм проветрится. Не звери мы все ж!
Красное платье сидит великолепно. Оно сшито тому два года, но сегодня Нина надела его впервые, будто специально берегла для этого случая. И локоны хороши, крепко завиты. Вот только лицо чересчур бледно. Это, конечно, от волнения. Нина похлопала ладонями по щекам, для румянца, но процедура мало помогла.
А вот Мару ничего не тревожит. Она чудо как хороша - в голубом платье и с локонами, такими же, как у Нины. Фон Моллер, явившийся за дамами, кланяется сначала Нине, а потом глаз не сводит с Мары. На что Нина укоризненно качает головой.