Несториане, в свою очередь, набросились на Уильяма с той же яростью, что и тангуты.
Теперь уже собственный шаман Хубилая заявил, что слова не важны, а о правоте веры можно судить лишь по действенности ее волшебства. Император прервал его, заметив, что если это так, то у Папы, должно быть, очень могущественное колдовство — ведь посмотрите, что Бог Уильяма сотворил с Мар Салахом.
Услышав это, Уильям попытался развить успех, заявив, что со дня сотворения мира Бог желал лишь одного: чтобы все народы земли признали его и воздали ему должную хвалу и послушание. И что гнев свой он обрушит лишь на тех, кто его отвергнет. Как и на Мар Салаха.
Следующим заговорил старый монах в шафрановой рясе.
— Он говорит, что мир — это иллюзия, — перевел Жоссеран. — Он говорит, что жизнь всегда будет нас разочаровывать, и что рождение, старость, болезни и страдания неизбежны.
— Скажи ему, что именно поэтому Христос пришел спасти нас! — почти выкрикнул Уильям, его щеки пылали от волнения. — Что если мы будем сносить наши страдания по-христиански, мы сможем обрести рай!
Жоссеран передал эту мысль монаху, который, отвечая, пристально смотрел в лицо Уильяму.
— Даже крестьянин в поле сносит страдания, — сказал он. — Чтение священных текстов, воздержание от мяса, поклонение Будде, подаяние милостыни — все это приносит заслуги для следующей жизни. Но для освобождения от страданий требуется личное откровение о пустоте мира.
— Как мир может быть пуст? — крикнул Уильям. — Он был сотворен Богом! Грешен лишь человек!
Монах нахмурился.
— Он спрашивает, что вы имеете в виду под грехом, — сказал Жоссеран.
— Похоть. Блуд. Слабость плоти.
Услышав это, монах пробормотал ответ, который Жоссеран, казалось, передавать не хотел.
— Что он сказал? — потребовал Уильям.
— Он сказал… он сказал, что вы правы, опасаясь подобной слабости.
— Что он имел в виду?
— Не знаю, брат Уильям. Дальше он объяснять не стал.
— Праведник ничего не боится! — крикнул на него Уильям. — Те, кто соблюдают закон Божий, будут вознаграждены на небесах!
Хубилай поднял руку, призывая к тишине. Затем он начал долгий и тихий разговор с Пагба-ламой.
Пока это происходило, Уильям повернулся к Жоссерану.
— Ты неточно перевел все, что я сказал! — прошипел он.
— Поскольку вы не говорите на их языке, откуда вам знать, что я сказал?
— Это очевидно по их взглядам и выражениям лиц. Если бы ты говорил истинные слова Божьи, они бы уже были убеждены. Если мы сегодня потерпим неудачу, это будет твоя вина, и я предам тебя суду Высокого двора по возвращении в Акру.
— Я перевел все, что вы сказали, добросовестно и без предубеждения!
— Мне ясно, что это не так!
Совещание между Императором и его советником резко оборвалось, и Пагба-лама повернулся к собранию.
— Сын Неба выслушал все ваши доводы и считает, что каждый из вас говорил красноречиво и убедительно. Он обдумает все, что видел и слышал. Теперь он желает, чтобы все оставили его в покое. Кроме варвара. — Он указал на Жоссерана.
— Я тоже останусь, — сказал Уильям, пока остальные выходили из зала. — Я не могу оставить тебя здесь без наставления.
Пагба-лама бросил на него гневный взгляд.
— Скажи ему, что он должен уйти сейчас же.
Жоссеран повернулся к Уильяму.
— Боюсь, если вы не уйдете сию минуту, они выволокут вас из зала, как и в прошлый раз. Это производит не лучшее впечатление.
Уильям колебался, его глаза покраснели от изнеможения, рвения и ярости, затем неохотно поклонился Сыну Неба и покинул зал.
Когда они остались одни в огромном павильоне, Хубилай-хан, Сын Неба, долго смотрел на Жоссерана Сарразини.
— Мы глубоко обдумали то, что видели и слышали здесь сегодня, — сказал он наконец.
Жоссеран ждал. Судьба всей их экспедиции зависела от этого самого момента.
— Надеюсь, вы остались довольны нашими доводами, великий владыка.
— Мы были очень впечатлены всем, что услышали сегодня, и благодарим вас за то, что вы проделали долгий и опасный путь к нашему двору. Это было весьма поучительно. Что же касается веры, вот слова моего сердца…
***
LXXXVIII
Уильям ждал на коленях на каменных плитах, повторяя слова «Отче наш». Увидев Жоссерана, он вскочил на ноги.