— Что он сказал? — спросил он, его голос был хриплым от напряжения и волнения.
— Он говорит, что все обдумал и хотел бы, чтобы мы знали: из всех религий, что он слышал… ему больше всех по душе наша.
Уильям едва мог поверить своим ушам. Он снова рухнул на колени, выкрикивая хвалу Богу. Все испытания и невзгоды стоили того. Он сделал то, о чем просил его Бог, и привел царя татар в лоно веры.
Жоссеран не присоединился к его благодарениям. Он оставил его там, все еще на коленях, и направился обратно в свои покои. Он чувствовал, что их торжество преждевременно. Даже после стольких месяцев, проведенных в пути по дорогам Средней Азии и Катая, обращение Сына Неба, Повелителя Повелителей, Хана ханов всех татар, теперь казалось ему…
…слишком простым.
***
LXXXIX
На следующее утро они снова явились в покои Мяо-Янь. Уильям был с ввалившимися от усталости глазами. Он был слишком взбудоражен, чтобы спать, и провел всю ночь, повторяя молитвы благодарения и мольбы. Жоссеран тоже не спал. Он чувствовал себя разрываемым на части. Они, казалось, достигли невообразимого триумфа, и все же доводы, которые он слышал во время диспута, бросили тень на его душу.
Такие кощунства никогда не могли быть произнесены вслух в христианском мире; такой открытый спор был невозможен. Мнения и философии, которые он услышал, поколебали его веру глубже, чем когда-либо. Мог ли человек действительно познать волю Божью? Перед лицом стольких других теорий и мнений, как мог любой человек быть уверен, что он наткнулся на абсолютную истину?
Мяо-Янь ждала их, сидя на шелковом коврике. Она склонила голову, когда они вошли. Они ответили на ее приветствие и сели, скрестив ноги. Одна из ее служанок принесла чаши со сливовым чаем и поставила их на черный лакированный столик между ними.
— Скажи ей, сегодня я научу ее тому, как мы исповедуемся, — сказал Уильям.
Жоссеран передал это, глядя в лицо юной девушки и гадая, что творится за ее черными глазами.
— Для меня честь узнать об этой исповеди, — сказала ему Мяо-Янь. — Но сначала я должна поздравить вас. Я слышала о вашем триумфальном часе в павильоне Императора.
— Ваш отец, казалось, был нами весьма доволен, — сказал Жоссеран.
Странная улыбка.
— Он был всеми весьма доволен.
— Но он заверил меня, что наша вера ему понравилась больше всех.
Мяо-Янь все так же улыбалась.
— Он сказал вам это?
— Да.
Она повернулась и мечтательно посмотрела в затянутые ширмой окна на озеро. Жоссеран услышал шорох ивового веника во дворе.
— Вы не понимаете моего отца, — сказала она наконец.
— Чего же мы не понимаем?
— Что она говорит? — захотел узнать Уильям. — Неужели ты всегда будешь так меня мучить, тамплиер?
— Я не уверен в ее словах.
— Не пытайся наставлять ее сам, — предостерег Уильям. — Я не позволю, чтобы она заразилась твоими ересями.
— Хорошо, я скажу вам, что она говорит, — ответил он. — Она ставит под сомнение нашу вчерашнюю победу перед Императором.
— Но ты слышал вердикт из его собственных уст!
— Она намекает, что то, что говорит Император, — не то, что он думает. Не в первый раз царь лукавит ради своих целей.
Мяо-Янь отвернулась от окна.
— Все считают себя победителями в том споре. Разве вы не знали?
Жоссеран вздохнул.
— Вы же не верили всерьез, что он так отдалится от своих союзников при дворе? Диспут был лишь уловкой, чтобы настроить вас всех друг против друга. Мой отец — всё для всех; я говорила вам это. В этом — суть его силы.
— Но он сказал, что нашел больше всего смысла в нашей вере.
— Когда он с тангутами, он следует путям Будды; для магометан он — оплот Веры. Для Мар Салаха он был защитником вашего Иисуса. Он делает и говорит то, что требует политика.
— Скажи мне, что она говорит! — почти выкрикнул Уильям.
Мяо-Янь не поднимала глаз, пока Жоссеран переводил ему ее слова. Лицо Уильяма стало пепельным, и эйфория, не покидавшая его все утро, полностью испарилась.
— Она плетет интриги, — сказал он. — Я ей не верю.
— То, что Хубилай играет с нами из политических соображений, кажется мне более правдоподобным, чем его внезапное обращение.
— Я не верю в это! — сказал Уильям, но Жоссеран видел, что ужасная правда уже овладела им.
— Возможно, ты и прав. Это лишь ее мнение.
— Но ты ей веришь?
Жоссеран не ответил.
Уильям вскочил на ноги. Руки его дрожали.
— Я посланник самого Папы! — крикнул он. — Он не может так со мной играть!