Чем дальше они продвигались на запад, тем чаще им встречались признаки военных приготовлений: императорская конница в пластинчатых доспехах; легковооруженные новобранцы, шагавшие на запад с короткими копьями на плечах; эскадроны уйгуров и тангутов под предводительством татарских офицеров в крылатых шлемах.
В памяти Жоссерана вновь всплыло предостережение Мяо-Янь: «Ваше возвращение будет опаснее, чем ваш первый путь сюда». Если начнется война, они могут застрять здесь, в Катае, на долгие годы. И тогда их договор, когда… если… они доберутся до Акры, не будет стоить ровным счетом ничего.
Уильям больше не тревожился ни о настоящих, ни о будущих опасностях. Все его мысли обратились внутрь, к осознанию собственного провала. Он думал, что обрел для Христа царя; вместо этого его самого выставили дураком.
Сто священников! Как собрать такую экспедицию, а если и собрать, можно ли доверять этому Хубилаю? Он мечтал об апостольской миссии масштаба деяний Павла, о приведении всех душ Востока к Богу. Вместо этого он вернется с невнятными бормотаниями и обещаниями.
К нему пришло осознание, что он потерпел неудачу, ибо Господь заглянул в его сердце и счел его недостойным.
Он ехал в молчании, редко перебрасываясь словом с Жоссераном, натянув капюшон на лицо, наедине со своим горем. Он больше не боялся и не надеялся; он был уже другим человеком, не тем, что ехал по этим же дорогам два месяца назад.
Ветром трепало молитвенные флажки; раздавался гулкий удар гонга, охряная стена пылала розовым в лучах заходящего солнца, виднелись ворота из бревен, утыканных тяжелыми гвоздями. Жоссеран последовал за Уильямом во двор ламаистского монастыря и огляделся. Со всех четырех сторон двор обрамляли галереи, вырезанные из древних черных балок. К скрюченным ветвям гранатового дерева были привязаны за носовые веревки два верблюда.
Они прошли по крытой галерее, оживленной яркими фресками алого и зеленого цветов, где скалящиеся дьяволы расчленяли несчастных в языческом аду. Уильям вскрикнул от страха, когда из дверного проема, рыча, поднялся медведь.
— Это всего лишь чучело, — проворчал Жоссеран.
Но это было не обычное чучело. Он увидел, что это шкура и мех медведя, сохраненные в его подобии, хотя на месте глаз зияли темные впадины. Бока его были липкими от ритуально нанесенного масла.
Они нашли другой коридор, пахнущий мускусом и ладаном. В ряд на полу, скрестив ноги, сидели монахи, их бритые головы блестели в свете масляных ламп. Их заунывное пение эхом отдавалось от алых колонн и темных стен.
— Я посрамлен, тамплиер, — сказал Уильям. — Эти люди любят свою веру больше, чем я.
— Никто не любит веру больше тебя, Уильям.
— Посмотри на них. Они не продают свои услуги за деньги. Они не пируют, как епископы, не блудят, как священники, и не плету интриг, как клирики в Риме. У них нет веры, и все же они живут святой жизнью.
— Если у них нет искупления Христова, какой толк во всей их святости? — спросил Жоссеран, повторяя заученную молитву, что занозой сидела в его совести с самого детства.
— Все, что ты говорил мне в этом путешествии о моих собратьях-священниках, — правда. Я знаю, что многие из них продажны и алчны. Наш орден был основан, чтобы искоренить такое поведение и вернуть святость в Церковь. Поэтому я и искал своего призвания среди них. Но я недостоин, тамплиер. Я нечестивец. — Он поднял руки. — Помолись со мной, тамплиер.
Жоссеран помолился с ним, не из благочестия, а потому что в тот миг почувствовал к монаху такую жалость. Он сложил руки и вознес их к Богу, который не обитал в этих безоблачных синих небесах, и вместе они прочли два десятка «Отче наш» за живых и еще десяток за мертвых. Наконец он прочел еще один «Отче наш» за себя — чтобы он нашел какой-нибудь путь назад, к живым, из забвения и небытия.
***
XCV
Ферганская долина
На Крыше Мира короткое лето почти закончилось. Красные маки уже увядали, и пастухи готовились возвращаться в защищенные долины низин, снова оставляя горы волкам, снежным барсам и орлам.
Свадебный пир был в самом разгаре, когда Хутулун въехала в лагерь.
Невеста была моложе ее, широколицая, с бронзовыми щеками, черты ее окаменели, пока вокруг мужчины и женщины рода смеялись, кричали и пили. Ее головной убор из бронзовых монет отражал свет тысячи факелов. Она сидела рядом с мужем в шелковом шатре, а в котлах пузырилась и дымилась баранина, мужчины проливали кумыс на богатые ковры и падали на тела своих товарищей, уже отключившихся на полу.