Его все еще поражало, сколько кобыльего молока эти татары могли выпить за один присест. Иногда казалось, что они только этим и живут.
Тэкудэй, как хозяин ордо, сидел на возвышении за очагом. Над его головой висел еще один идол, которого татары называли «братом хозяина». Над головой его жены висел другой, именуемый «братом хозяйки». Этих идолов татары звали онгонами, и в каждой юрте их было по нескольку.
Только Кайду, как хану, дозволялось держать священное изображение Чингисхана.
Жоссеран наблюдал за татарами во время еды. Сначала они брали немного жира от мяса и мазали им рот Натигая, еще одного своего бога, затем отрывали огромные куски полусырой баранины, подносили их к лицу одной рукой, а другой ножом срезали куски мяса прямо в рот.
— Посмотри, как они едят! — сказал Уильям. — Они совсем не люди. Земля разверзлась, и эти твари выползли из самой преисподней. Даже эта женщина. Она — дьяволица, ведьма.
Жоссеран промолчал. Он вовсе не считал ее дьяволицей.
— Где-то здесь должен быть пресвитер Иоанн. Если мы сможем передать ему весть, мы спасемся от этих дьяволов.
«Пресвитер Иоанн! — подумал Жоссеран. — Такое же суеверие, как и гигантские муравьи!»
— Ты не веришь? — спросил Уильям.
— Я верю, что если пресвитер Иоанн и существовал, то он уже с Богом.
— Но его потомки наверняка живы.
— Магометане ведут торговлю с Востоком; некоторые утверждают, что доходили даже до самой Персии, и они никогда не слышали о таком царе.
— Ты веришь слову сарацина?
— А ты веришь слову людей, которые никогда не бывали восточнее Венеции? Если эта легенда правдива, где же этот пресвитер Иоанн?
— Татары могли оттеснить его на юг.
— Если он бежит от татар, как и все остальные, какая нам от него польза?
— Он где-то здесь. Мы должны прислушиваться к вестям о нем. Он — наше спасение.
Жоссеран, как всегда в разговоре с этим монахом, почувствовал раздражение и снова обратил свое внимание на еду. Хутулун, сидевшая прямо напротив него через костер, наблюдала за его попытками есть на татарский манер и сказала:
— Может, тебе стоит есть по-своему. У тебя такой большой нос, что ты можешь отрезать себе кончик.
Жоссеран уставился на нее.
— Среди моего народа мой нос не считается таким уж большим.
Хутулун передала это знание своим спутникам, и все рассмеялись.
— Тогда вы все, должно быть, произошли от своих лошадей.
«Черт бы ее побрал», — подумал он. Он продолжал орудовать ножом на татарский манер. За долгие годы в Утремере он усвоил, что разумнее подражать местным обычаям, чем держаться за старые привычки. К тому же он не собирался сдаваться и доставлять ей такое удовольствие.
Некоторые из мужчин уже закончили есть и теперь пили чашу за чашей черный кумыс. Брат Тэкудэя, Гэрэл, уже был пьян и лежал на спине, храпя. Его сотрапезники горланили песни, пока другой играл на однострунной скрипке.
Жоссеран искоса наблюдал за Хутулун. Она была красива, но не так, как франкские женщины. У нее было овальное лицо с высокими татарскими скулами, отполированными, как бронза статуи, которую долго рассматривали и которой восхищались. Ее движения напоминали ему кошку, гибкие и грациозные. Но привлекало его что-то в ее манерах, в ее духе, в том, как она на него смотрела.
Хотя, конечно, было абсурдно даже помыслить о таком союзе.
— Я никогда не видела волос такого цвета, — внезапно сказала она ему. Он понял, что, пока он тайно наблюдал за ней, она наблюдала за ним.
В Акре Жоссеран носил короткую стрижку, как того требовал Устав ордена, но за время их путешествия не было цирюльников, чтобы ухаживать за ним, и теперь он ощущал, какая отросла длина. Он откинул волосы с лица пальцами.
— Они цвета огня, — сказала она.
На мгновение их взгляды встретились.
— Так, — наконец сказала она. — Вы пришли заключить с нами мир.
— Союз, — поправил он ее. — У нас общий враг.
Она рассмеялась.
— У татар нет врагов. Есть только царства, которые мы еще не завоевали. Ты же сам видел. Наша империя простирается от восхода солнца на востоке до его заката. Мы никогда не терпели поражений в битвах. А ты говоришь, что хочешь заключить мир! Конечно, хочешь!
Он по-прежнему не спорил с ней, и ее, казалось, раздосадовала его пассивность.
— Тебе следовало привезти дань моему отцу.