Они поднимались по изумрудным пастбищам долин, пробираясь между валунами и осыпями по тропе, что змеилась между бурными потоками и утесами. Однажды они даже обогнули водопад, что пенился по сине-серой поверхности горы.
Весной реки вздулись до мутных потоков цвета крови, и татары использовали свои седельные сумки, сделанные из коровьих желудков, как поплавки, чтобы переправляться через бурные ручьи. Иногда им приходилось пересекать одну и ту же реку по нескольку раз, пока она вилась по долинам.
Жоссеран смотрел на замерзшие пустоши вокруг. Лишь кое-где из-под развеянного ветром снега начинали проступать участки скал и лишайника.
— И это вы называете своей весной? — спросил он Хутулун.
— Ты даже представить себе не можешь зиму на Крыше Мира. Мы должны спешить каждый день, если хотим добраться до Каракорума вовремя, чтобы вы успели вернуться. Снег сжимает эти перевалы, как кулак, и когда его пальцы смыкаются, оттуда уже ничто не выходит.
Старик положил правую руку на левое плечо и пробормотал:
— Рахамеш.
Хозяйка дома сложила обе руки перед собой и поклонилась. Как и ее муж, она была одета в стеганую темно-бордовую тунику поверх мешковатых штанов и кожаных сапог с загнутыми носами. На голове у нее был шелковый платок, спадавший на плечо.
Ее муж был манапом, главой крошечной деревни, которую они обнаружили в этой затерянной долине. Он жестом пригласил их в свой дом. Мебели не было, только земляные насыпи, покрытые богато узорчатыми коврами алого и синего цветов. На полу и стенах висели толстые войлочные ковры.
Вошли две молодые девушки с чашами кислого молока и толстыми лепешками пресного хлеба. Татары отламывали куски хлеба, макали их в кислое молоко и начали есть. Хутулун указала Жоссерану и Уильяму, что им следует делать то же самое.
Уильям съел лишь немного хлеба. Сгорбившись у огня, дрожа, он представлял собой жалкое зрелище. Нос его был красный и мокрый от холода, как у собаки. Когда принесли главное блюдо, еще дымящееся, манап, возможно, из жалости к нему, положил в его чашу огромный кусок вареной баранины и сверху бросил клецку размером с большой апельсин.
Он жестом велел ему есть.
Остальные татары не стали дожидаться приглашения. Они достали свои ножи и принялись рвать мясо. Жоссеран сделал то же самое. Уильям же просто сидел и смотрел в свою чашу.
— Твой святой человек должен есть, иначе он оскорбит манапа, — сказала Хутулун.
«Как мне объяснить ей про Великий пост?» — подумал Жоссеран. Он с жадностью впился зубами в свой кусок баранины. Как этот несносный священник мог выносить столько лишений без еды?
— Сейчас святое время, — сказал Жоссеран. — Как Рамадан. Ему дозволен лишь хлеб и немного воды.
Хутулун покачала головой.
— Мне все равно, если он умрет, но это нечестно и несправедливо, что мы совершаем этот долгий путь в горы лишь для того, чтобы похоронить его в долине на той стороне.
— Ничто из того, что я скажу, его не остановит. Он меня не слушает.
Она изучала Жоссерана поверх края своей чаши, отпивая теплое козье молоко.
— Мы почитаем наших шаманов. А ты обращаешься с ним с презрением.
— Я поклялся защищать его. Мне не обязательно его любить.
— Это очевидно.
Уильям оторвался от своего унылого созерцания огня.
— Что ты говоришь этой ведьме?
— Ей любопытно, почему ты не ешь.
— Тебе не следует с ней говорить. Ты подвергаешь опасности свою душу.
— Может, она и ведьма, как ты говоришь, но наши жизни все еще в ее руках. Было бы невежливо не разговаривать с ней, ты так не думаешь?
— Наши жизни в руках Господа.
— Сомневаюсь, что даже Он знает дорогу через эти горы, — пробормотал Жоссеран, но Уильям его не услышал.
Хутулун наблюдала за этим разговором, склонив голову набок.
— Ты его веры?
Жоссеран коснулся креста на своей шее и подумал о своем друге Симоне.
— Я уповаю на Иисуса Христа.
— А на него ты тоже уповаешь? — Она указала на Уильяма.
Жоссеран не ответил.
— В Каракоруме есть последователи этого Иисуса, — сказала она.
Он изумленно уставился на нее. Так что же, это правда — слухи, что доходили до Акры о христианах среди татар?